Писательница София Синицкая предоставила «Тверьлайф» отрывок новой повести

  • 14 января 2020, Вторник 19:30
Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести

От редакции. София Синицкая буквально ворвалась в отечественную прозу, когда в издательстве «Лимбус-Пресс» вышла дебютная книга ее прозы «Мироныч, дырник и жеможаха». Критики обнаружили в текстах Синицкой влияние Гоголя, Хармса, что немудрено: Синицкая пишет такие абсурдистские, гротескные истории, в которых явь и вымысел переплетены самым причудливым образом. Новая книга писательницы выходит в ближайшее время в издательстве «Лимбус-Пресс».

Фотографии Анастасии Чистяковой и Софии Шереметкер.

Софья Синицкая «Система полковника Смолова и майора Перова»

Отрывок из повести

Погодные условия были хорошие, местами небольшие облака. Авиатор Летягин преследовал на своём ишачке немецкий бомбардировщик. «Юнкерс» избегал вступления в бой, видимо, расстрелял весь боекомплект. Сделав удачный манёвр, Летягин нажал на гашетку и отчётливо увидел, как пули огненной трассой ушли в цель и вспороли фюзеляж вражеского самолёта. Летягин недоумевал: «Юнкерсу» пора было заваливаться на крыло, а он как заколдованный продолжал следовать прежним курсом.

Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести

Немец резко снизил высоту и с ходу отбомбил Вдули, Поглёздово и Гниловец. Видя, что ШКАСами калибра 7,62 достать противника не представляется возможным, разъярённый Летягин решил уничтожить фашиста ценой собственной жизни и храбро пошёл на таран. «Юнкерс» не пытался увильнуть. Самолёты сближались. За секунду до столкновения Летягин увидел во вражеской кабине обер-фельдфебеля Грюндера за штурвалом, а на месте стрелка-радиста — того самого, грустного и красивого, кому бабушка Лукерья Ильинична Летягина зажигала огонёк на Пасху в красном углу резного дома в Шиловой горе Славитинского сельсовета. Таран не получился: «Юнкерс» исчез, растворился в новгородском небе. Летягин, отложив смерть до лучших времён, развернул плитку шоколада и полетел на базу.

В жарко натопленной избе Фаня Ливензон плакала над Толстым: враг был на подходе, Ростовы выезжали из Москвы, Наташа укладывала вещи — одной рукой придерживала распустившиеся волосы, другой давила на ковры. Фанечка всё это видела в мелких деталях. Раньше она читала роман отстранённо, теперь война, раненые, смерть и любовь вторглись в Фанину жизнь и сделали её саму героиней романа. Безродный курносый Алёшка, конечно, ничуть не походил на толстовских аристократов (хотя, как и Болконский, был маленького роста), но всех в отряде поражал своей безмятежной отвагой. С Демьяном Калибановым они ходили на самые сложные задания, бесплотными тенями просачивались на оккупированную территорию, снимали часовых, минировали мосты и железнодорожные пути, взрывали склады с боеприпасами. Калибанов берёг напарника, в опасные места совался вперёд Алёшки, однако ничего плохого с ним не случалось — на месте оторванной руки у него тут же вырастала новая, из ревущего пламени он выходил живой и невредимый. Алёшка старался не удивляться, считал, что все происходящие с Калибановым странности — не более чем его собственная галлюцинация, вызванная действием марафета, короче, всё списывал на кокаин.

— Демьян Власьевич, в чём смысл вашей жизни? — разомлев от ста граммов, спрашивала Анна Гермогеновна.

— Смысл моей жизни — в выполнении указов полковника Смолова и майора Перова. Я вклюцён в систему перековки и перестановки.

— В чём смысл этой системы, Калибанов?

— А не моего ума дело!

— Как это?

— Меня буржуи наукам в детстве не уцили. В пять лет в шахту спускали, я там вагонетку возил.

— Демьян Власьевич, зачем вы врёте? Вы из зажиточной семьи, у вас был любящий отец, добрые родственники.

— Полковник Смолов мне отец родной.

— А выглядите как ровесники, будто в одно время родились.

— Времени нет.

— Кого вы любите, Калибанов? 

— Люблю Родину.

— Из людей кого любите?

— Родину люблю. Целовека — нет.

— Как можно любить Родину и не любить человека? Ведь Родина — это люди.

— Мало порядоцных. Некого любить.

— Калибанов, мне кажется, что в глубине души вы незлой человек.

— Души нет. Есть партийное сознание.

— Как вы думаете, что нас ждёт после войны?

— Меня ждёт жизнь вецная здесь, на земле, поскольку я незаменимый кадр.

— А меня?

— Вас отправят в избушецку на горке, будете ребяток нянцить, цаёк пить. За заслуги перед Отецеством.

— Каких ребяток?

— Невинно убиенных, андельцев. В андельском приюте трудовую книжецку оформят.

— Спасибо на добром слове. Демьян Власьевич, расскажите, как вам удалось в одиночку выбить немцев из Замошек?

Калибанов по скромности своей уткнулся в газету. Страшную историю, имевшую место быть на оккупированной территории Полавского сельсовета, в общих чертах поведал отряду Алёшка.

Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести

Отступая под ударами Красной армии, немцы жгли деревеньки и убивали всех, кто под руку попадётся. На берегу замёрзшей Полы попались под руку четыреста калек и стариков, доживавших свой век в усадьбе купца Савина с большими печами и скрипучими лестницами. Фашисты подожгли усадьбу и стреляли в тех, кто пытался выползти из пламени. В гул огня, треск пулемётов и «Herr Jesus Christus erbarme dich meiner»  семидесятилетней немки Савиных со сломанной шейкой бедра странным образом вплетались мелодичные звуки: вокруг пылающей усадьбы ходил полуголый жирный фриц с толстым подбородком, он играл на арфе. На его почти женской груди болтались амулеты. Он представлял себя древним германцем, жрецом, приносящим в священной роще жертву великим богам. Повёрнутый на мифологии зондерфюрер фронтовой пропагандистской службы, стихотворец Альфред Виллих оплывал потом, перебирал струны и голосил, восхваляя Водана, Бальдра, Фрейю и гений Гитлера.

Виллих играл на арфе и в деревне Замошки, наблюдая, как храбрые зольдатен, смяв оборону двух шестнадцатилетних санитарок, добивают штыками раненых бойцов Красной армии: в трёх избах был устроен госпиталь. Когда Надька с Веркой, все иваны, Миша Лившиц и Галиулин Бары Хайреевич были убиты, он стал прогуливаться среди трупов и, терзая струны, выкрикивать на отвратительном русском и французском пропагандистские лозунги. Его фальцет доносился до заснеженных берёз, под которыми стояли Алёшка с Калибановым, — они пробрались к Замошкам, когда спасать уже было некого: «Бей жида-политрука, рожа прозит кирпича! Бей жида-политрука, рожа прозит кирпича!», «Faites votre testament!», «Не верьть сталински прапаганд, ми несём асвабаждень!»

У Калибанова была бутыль с горюче-смазочным материалом. Демьян Власьевич облил себя вонючей чёрной жижей и с раскинутыми руками нежной поступью пошёл к жрецу. Немцы были поражены непонятным явлением и стрелять не торопились, тем более, что Калибанов не был вооружен. Его взяли на прицел, Виллих завёл старинное заклинание. Калибанов развинтил свою фляжку, сделал несколько больших глотков, чиркнул спичкой — и в тот же миг его охватило пламя. Не обращая внимания на огонь, Демьян Власьевич бегал за фрицами, как за курями, и по очереди их душил. Пули не причиняли ему вреда. Он орал песню: «Нас не трогай — мы не тронем. А затронешь — спуску не дади-и-им! И в воде мы не утонем, и в огне мы не сгори-и-им!» Хрипы фашистов тонули в поросячьем визге испуганного стихотворца. Для скорости Калибанов подобрал МР-38 и быстро уложил всех гитлеровцев в Замошках. Сбив с себя пламя, практически невредимый, немного обугленный Калибанов пошёл к полумёртвому от ужаса зондерфюреру. Альфред Виллих побежал в лес, упал в сугроб и больше не шевелился. Алёшка, под берёзками наблюдавший происходящее в Замошках, дал себе клятву не злоупотреблять марафетом и всегда придерживаться чётко определённой дозы.

Пока Калибанов парился в бане, смывал с себя копоть, Алёшка рассказал бойцам отряда Жемойтеля, что Демьян Власьевич героически застал врасплох фрицев и захваченным оружием укокошил превосходящие в сто раз силы противника. Ночью он шепнул Фане, что сначала Калибанов перемещался по деревне в образе распятого Христа, потом носился огненным столбом и, прикончив последнего фрица, крикнул в небо: «Желаю бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров!»

 

***

Фаня сказала Францу Иосифовичу и Анне Гермогеновне, что мечтает после войны вернуться в Ленинград и поступить на филологический факультет, чтобы изучать литературу ХIX века. Жемойтель в свободное время готовил её к поступлению, писали вместе сочинения. Калибанов за компанию читал посмертное издание «Живого трупа».

Анна Гермогеновна неважно себя чувствовала, кружилась голова, казалось, что запас жизни после смерти стремительно подходит к концу, и сознание распадалось на части. Здесь, на Волховском фронте она вместе с девушками закрывала маскировочной сеткой пушки и в то же время в Ленинграде укутывала платками Марусю, Марту и слабенького Виталика. ПрПисательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повестии этом Анна Гермогеновна видела будущее лето 1943 года: в парке Ленина кандидат медицинских наук Привозов учится косить. Альберта Ивановича учит косить его научный руководитель — профессор Синицкий. Андрей Алексеевич Синицкий родился в псковской деревне Стайки. Он прекрасно знал, как опираться на ногу и махать руками, как отбивать косу с пятки и подтачивать бруском. Сено было нужно лошадям, лошади были нужны для производства вакцин и сывороток, вакцины и сыворотки были нужны фронту. Профессор ловко сметал сноп. Медики лежали на скошенной траве, солнце приятно грело кости. Пели птицы. Торжественно гремел ленинградский трамвай.

 

 

Материал напечатан в журнале «Тверьлайф«.

Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести Писательница София Синицкая предоставила "Тверьлайф" отрывок новой повести

 

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Поделись новостью с друзьями
Поделись новостью с друзьями:

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: