25 Апреля 2018
$56.8
70.53
16+

PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
Культура 26.04.2010

Последний дозор (Часть 2)

Повесть Михаила Петрова «Последний дозор» полностью будет опубликована в пятом номере журнала «Москва». Посвящается Р.И. Алехову.

Повесть Михаила Петрова «Последний дозор» полностью будет опубликована в пятом номере журнала «Москва».
Посвящается Р.И. Алехову.

Рынок от нашего дома всего в двух шагах, но я боялся видеть несчастного безрукого брата, и крыночку забирала мать. Сначала носила в госпиталь, где ему сделали несколько операций, потом домой. Рассказывала мне, как Витя поправляется, как скучает по мне. Скучал и я, но не находил в себе мужества пересилить страх и принять его таким, каким он стал, – без рук. У меня только росло чувство вины перед ним. Особенно после того, как мама принесла рисунок углем, порадовала меня его успехами в рисовании.
– Как же он нарисовал? – удивлялся я.
– Как, как? Увидишь как! – заманивала меня мать к нему. – Он по тебе скучает.
По рассказам матери, брат дни напролет сидит у окна на кухне. Смотрит на озеро, на деревья под окном, на снегирей и свиристелей, прилетавших к нашей рябине подкормиться. Выходить во двор ему доктора не разрешают из-за воспаления надкостницы, а мама боялась еще и сыпняка, занесенного в город цыганами.
И все-таки наступил день, когда я одолел страх. Мудрая мама однажды вернула мне мой ключ от квартиры из-за того будто бы, что изорвала им всю подкладку у пальто. Показала варежки, которые купила брату на рынке, велела ждать ее у Ваниной будки, а сама за молоком не пришла.
Я прождал ее часа два. Уже и Ваня Монах обошел покупателей с решетом, куда крестьяне кидали всякие остатки, кому чего не жалко: обрезь, куски замерзшего творогу, осколки мороженого молока. Потом огородницы с ведрами и совками собрали замерзшие конские яблоки и коровьи лепешки. Мама не появлялась. Я весь извелся, завязал пустые кринки в мешок и, робея, понес брату его молоко сам.
– Э, э, ты куда? – крикнул мне Ваня Монах и потыкал рукой в сторону озера, куда я уходил всегда. – Заблудился?
Я ответил, что пойду к брату, а он похвалил меня:
– Молодец, молодец, правильно, правильно...
Оставив санки в подъезде, с глухо стучащим сердцем я поднялся на второй этаж, открыл знакомую до царапины дверь и, стараясь не поднимать глаз, вошел в прихожую. Дверь в комнату закрыта, на кухню – распахнута настежь.
– Там кто? – раздался голос брата из комнаты.
– Вить, – сказал я дрожащим от волнения голосом, – это я молоко принес.
– Оставь на столе.
Я бросился на кухню, по-
ставил на стол его крыночку и стремглав выскочил в прихожую, а оттуда в подъезд, от волнения забыв даже попрощаться с братом.
К удивлению, я столкнулся на лестнице с мамой, она как раз поднималась на второй этаж. Как потом открылось, она нам и встречу подготовила: ключ мне неспроста отдала, за молоком нарочно зайти опоздала, подглядывая за мной из-за складов, она же и подстраховала меня в подъезде на случай, если я со своим страхом не со-
владаю. А брату велела ждать меня в комнате, а не на кухне, куда я занес ему крыночку.
– Ты уж прости, сынок, опоздала сегодня к тебе, – поймала она меня в объятия. – Раненых опять принимали. А пустую крыночку забрал? Забыл, наверное. Погоди здесь, я принесу сейчас. Она на столе чистенькая стоит, вымытая.
Вынесла крыночку и долго еще уговаривала не бояться Виктора:
– Он брат тебе родной, – нашептывала она, – война многих, самых хороших, самых смелых, самых добрых покалечила. Нам вон каких в госпиталь привозят! И мы всех принимаем, выхаживаем, всех любим. Виктор тоже за доброту пострадал. Мог швырнуть эту чертову гранату подальше от себя, остался бы цел и невредим. А он добрый, он герой, он на себя боль принял, немногие на такое решатся. Помнишь сказку «Аленький цветочек»? Как купеческая дочь сначала чудища боялась? Небось, слыхал, как девчата сегодня поют? И мама пропела тоненьким, срывающимся голосом:
Девушки красивые,
не будьте гордоватые,
Любите раненых ребят,
они не виноватые.
Они и замуж за увечных выходят. А как же? Их ведь защищали. Не по внешности надо человека судить, тем более брата. Его бы наградить нужно за смелость и отвагу. Он, погоди-ка, и рисовать научится. Иван Сергеич, наш хирург старший, ему косточки раздвинул, теперь он между косточками ложку уже берет, карандаш, вчера сам спичку зажег… Не бойся! Он своего добьется, ты только поддержи его.
Он и правда добился своего, мама не ошиблась …

Мамин урок в подъезде
    остепенил меня. Страх отступил, а если пытался отуманить мне голову, поднимаясь откуда-то из живота, я научился подавлять его усилием воли. Я здорово возмужал после того разговора с мамой и теперь смело входил в дом, здоровался с братом, пожимал его розовую, раздвоенную хирургом культю, смотрел, как он ловко зажимает ею спичку, угольный карандаш, кисть, орудует стеркой.
– Ты не бойся, Юр, – утешал он. – У ящериц и некоторых пресмыкающихся отрастают оторванный хвост и даже лапы. Регенерацией называется. Наука работает над ней, мне хирург рассказал. Недаром в сказках у порубленных воинов тела срастаются… Посмотришь, человек вернет себе эту способность.
Он и остался художником. Показывал мне новые рисунки, уже довольно умелые, а я мечтал стать ученым, открыть мертвую и живую воды и с помощью регенерации когда-нибудь вернуть ему его руки. Как же мне хотелось помочь ему! Только не знал как…
Мы с братом всегда все делили пополам. Лакомые деревенские кусочки мне одному даже в горло не лезли. А тут еще бабушка, замечая пропажу продуктов, стала грешить на меня. Зорко следила за мной, заставляла выворачивать карманы, случалось, шарила костлявой и холодной старушечьей рукой у меня за пазухой. Вот я и стал ей в отместку припрятывать гостинцы для брата, проявлять чудеса изобретательности. Конечно, жили и мы с ней скудно: на завтрак стакан молока и картовник, запеченный в русской печи, часто без хлеба; пустые щи, каша и яйцо, сваренное в самоваре, на обед; на ужин творог, разведенный кипятком. Но брату и это казалось лакомством, чего не понимала суровая Ананьевна. Я носил ему деревенские гостинцы, желая хоть чем-то уравняться с ним в его несчастье, а бабушка, наверное, следила, чтобы и я был сыт. Найдя мой очередной тайник, стыдила меня последними словами, слала проклятия перед иконой Божьей Матери, заставляла божиться. Но божба только отточила мой ум: я научился прятать там, где ей и в голову не приходило. Я прятал картошку в карманы ее же одежды, в рукава выходного пальто, затыкая их портянками, чтобы не выпали, а яйца клал ей в валенки и сапоги. Случались курьезы. Однажды перед Пасхой я спрятал в ее сапоге пять сырых яиц и забыл про них. Бабушка собралась на всенощную, сунула в сапог ногу. Я пробовал свалить вину на хохлатку, отличавшуюся невероятным упорством нестись где угодно, только не в курятнике, но бабушка все-таки заставила меня голой рукой вычерпать из сапог содержимое.
Правда, со временем бабушка уже не могла обходиться без меня. Сломанный палец на ноге не давал ей лазать на чердак, возить молоко на рынок, а упавшее зрение – вести расчеты с покупателями. И она скрепя сердце отдала торговлю на меня.
Всю жизнь я преклоняюсь перед братом, даже сейчас, когда его нет в живых. Он выстоял в беде, окончил художественное училище, художественный институт, научился рисовать заново, женился, построил своими руками дом, стал известным скульптором…
А в тот день сердце мое вдруг сжалось от любви и нежности к нему. Волна тепла поднялась в груди, мне захотелось подойти и обнять его.
4.
Как-то я принес брату крыночку топленого молока и застал его в радостном возбуждении. Он сидел у кухонного стола, на котором чудесная пара голубей поклевывала из блюдца крупу, голубка кокетливо взлетала над столом, раздувала рассыпанные по столу семечки.
– Ух ты! Откуда?
– Настоящие почтовые. У Пуни за три крынки молока выменял пожить у меня.
– Так они не твои?!!
– До конца месяца мои! Почтовые запрещены военным комендантом, их гонять нельзя, Пуня мне и отдал… На время… Голубка скоро снесется. Будем насиживать птенцов. А птенцы уже нашими будут.
И глаза от радости сияют.
У нас в городе любили голубей, а брат с детства бредил сизарями, даже голубятню на чердаке сколотил. Запоем читал о них книги. Он в небе по полету различал любые породы. Вокруг голубей у нас в городе вертелись всякие серые личности, спекулянты. Хороших голубей легко было купить, но еще легче – потерять. Город славился и умельцами по осаживанию чужих голубей в свою голубятню. Эти только и ждали, когда какой-нибудь олух выгонит в небо своих голубей. Тут же выпускали им наперерез своих, обученных. Подлетят они к чужим голубям, покружатся с ними, а потом по сигналу хозяина осадят ему на крышу. Олух бегает потом по городу, пропавших голубей ищет. Если отыщет – идет выкупать. Ну а нет, поминай как звали. Особенно если голуби неклейменые. Эти уходили на птичьи рынки Ржева и даже Москвы, хорошие стоили хороших денег. Наши родители сочли занятие опасным и даже вредным для нас, голубятня пустовала.
 С началом войны мы с братом зачастили к Пуне. Его весь город знал как заядлого голубятника и редкостного негодника. Пойманных неклейменых голубей Пуня, не раздумывая, клеймил под крыло своим клеймом, вернуть их хозяин уже не мог. Ловили его и на мошенничестве: он подстригал голубям хвосты, подкрашивал перья, продавал простых голубей за породных. Возился Пуня, как правило, с малолетками да с теми, кто послабей. Отменный пловец, он нырял метров на сорок, хулиганил и под водой: трусы девчонкам срывал, мальчишек «топил»,
держа под водой до обморока. На вид тщедушный, он был хитер, умен, умел подчинять себе. Выудит из мальца обещание под водой, и давай его тиранить, пока тот не рассчитается. Узколицый, как топор, худощавый, голубые вены на висках и скулах под тонкой бледной кожей, большие уши, маленькие глазки. В кармане финка. Половину улицы держал на счетчике. Побывавшие в его когтях ненавидели его, а матери боялись как огня.
Когда с началом войны кожзавод, где работала и Пунина мать, эвакуировали в Казахстан, матери вздохнули. Но ненадолго. Через две недели Пуня снова появился в городе, и все пошло по-старому.
Война, конечно, голубятников тоже подсекла, ведь хороших почтовых голубей, к примеру, даже на учет в органах ставили, а потом отбирали для армии. Когда немец подошел к городу, наши приказали населению сдать радиоприемники и почтовых голубей. Наши танкисты из-за отсутствия хорошей радиосвязи будто бы с помощью почтовых голубей связывались с командным пунктом. Когда взрослые голубятники ушли на фронт, голуби, как и хлебные карточки, перекочевали в руки подростков. Цены на голубей упали, интерес к ним тоже, но редкие породы все равно в городе ценились.

Я стал таскать голубям
    пшено, конопляное и репейное семя, обмолачивая головки репейника, в изобилии росшего у нас на пустыре, радуясь и голубям, и возникшему у брата интересу к жизни. И Пуня подогревал этот интерес, и даже мама смотрела сквозь пальцы на вспыхнувшую между ними дружбу. Думаю, Пуне стало нечем кормить птиц, вот он пристроил их в добрые руки. И сам заодно пристроился. Раза два он куда-то уносил голубей, будто бы обидевшись на брата. Брат страдал, замыкался, лежал, отвернувшись к стене, или тоскливо смотрел в окно. Но Пуня вскоре появлялся снова. Думаю, негодник просто искал на голубей покупателя, конечно же, не находил и снова приносил их на кормежку брату, ставил ему новые условия. Единственное, в чем брат ему твердо отказал, — приводить к нам в дом своих дружков и называть наш дом хатой. Пуне пришлось смириться с этим. Но я терзался, глядя, как Пуня использует брата. А как помочь Витьке, не знал.
И вот однажды брат спрашивает: целы ли у бабушки серебряные часы, подаренные ему дедом?
Эти карманные часы на толстой серебряной цепочке дед при жизни действительно завещал старшему внуку Виктору. Мать, вспоминая о них, тоже нередко сокрушалась, упрекая Ананьевну в нарушении воли деда. Бабушка воли мужа не отрицала, но отдать часы хотела в день 16-летия внука. Часы лежали в комоде в красной жестяной банке из-под монпансье вместе с иголками, нитками и шелковыми лоскутками, из которых она шила модные дамские носовые платочки. Обвязывала кружевами и продавала девушкам на базаре. Конечно же, я видел и даже заводил часы, о чем и сказал брату...
Прошло дня три, брат снова спрашивает о часах и говорит как бы между прочим:
– Пуня отдаст за дедовы часы пару московских турманов. Насовсем. Жизнь у бабушки не прошла для меня даром, я насторожился.
– Откуда он про часы узнал?
– Я рассказал…
– Ага, а кому попадет за это? У бабушки иголки не возьмешь, тут же заметит!
– Скажешь, не брал, и все. Часы уже у Пуни будут. А маме скажем: голуби дешевые, Пуня их за еду отдал… Подарил.
Намерение брата выменять на часы голубей я сначала отверг, но потом, видя, как он меняется рядом с голубями, я тоже заколебался. Брат убеждал меня, что часы все равно подарены ему, и рано или поздно они у него и окажутся. И вскоре убедил. А когда коготок увяз, птичка задумалась, как бы незаметно взять дедовы часы и унести их брату. Воровства довоенная деревня не знала, часы бабушка никогда не прятала, они лежали в верхнем ящике комода. И хоть дом часто запирался на палочку, никому из деревенских в голову не пришло бы зайти в дом в наше отсутствие. А тупо взять часы означало в тот же день быть пойманным и изобличенным. Бабушка ежедневно пользовалась шкатулкой: то шила, то вязала, то шумно искала пуговицу. И вора бы она вычислила сразу, а ее твердый характер мы знали. Я мучился, но ничего правдоподобного придумать не мог.
Бабушка верила в Бога, ходила в церковь, держала посты. В деревне она и меня стала приучать молиться. Ужинал, завтракал и обедал я теперь только по молитве. По молитве ложился спать. Крещеный, я креста не носил, но вскоре и крест появился на шее. Мамины речи о моем скором вступлении в пионеры бабушка пропускала мимо ушей. Вскоре я уже бойко отбивал поклоны, знал «Богородичную», «Отче наш». Вот я и давай просить Богородицу помочь мне взять Витькины часы так, чтобы бабушка подумала не на меня. Я сочинил себе молитву, вставал перед иконой на колени и шептал: «Пресвятая Богородица! Помоги мне забрать Витькины часы. И чтоб бабушка не додумалась, что это я! Помоги моему бедному брату!..» Бабушка не могла нарадоваться, видя во мне вдруг проснувшееся молитвенное усердие.
И Богородица вскоре смилостивилась!

Наверное, за день или за
два до того, как у нас в деревне развернули штаб резерва фронта, появились на улице цыганки, пошли по дворам менять толстые цыганские иголки, нитки и синьку на картошку. Зашли и к нам. Бабушка готовила обед. И хоть ниток у нее было в избытке, осмотрев цыганский товар, она сочла свой запас неполным, взяла пустое ведро и полезла в подпол за картошкой. Цыганки того и ждали. Двое закрыли ей обзор из подпола широченными юбками, третья метнулась в горницу и выхватила из комода оба отреза: бабушкин, шелковый, на платье, и дедушкин, суконный, на тройку, и сунула их в приготовленный под картошку мешок. Бабушка подала цыганкам с верхом набранное ведро, цыганки перевернули его в мешок прямо на отрезы, отдали бабушке обещанные иголки, нитки и два пакетика синьки, попрощались и пошли со двора. Я шел из школы и встретил их у дома. Они, громко смеясь, садились в телегу к бородатому цыгану. В новых рыбацких осташах и зимней шапке, он торопил цыганок, стоя в телеге:
– Таська, черти! Дождь сейчас пойдет, а вы телитесь, как кобылы! Вот сам уеду!
Дома бабушка расчихвостила меня за грязь, которую я будто бы принес в избу на сапогах, хотя я тщательно очистил и даже помыл их в корытце у крыльца. Мы помолились, по-
обедали, она вытерла стол, я сел делать уроки. И вдруг из горницы крики:
– Ах, мерзавки! Ах, воровки проклятые! Умыли старую дуру!
Выбежала на кухню вся красная, встрепанная:
– Внучек, отрезы украли! Внучек, отрезы украли! Я им сейчас! – накинула кожух, сунула ноги в опорки и простоволосой кинулась со двора.
А цыганок давно и след простыл.
Но едва она выбежала за порог, меня осенило, что Богородица услышала меня. Я метнулся к комоду. В моей бесхитростной голове вдруг вспыхнул коварный план взять дедовы часы и свалить все на цыганок, раз уж они первыми нарушили заповедь и украли. Я нашел в верхнем левом ящике красную жестяную коробку, выхватил часы на длинной серебряной цепочке и кинулся из комнаты. Почему-то я счел, что возбужденная пропажей отрезов бабушка не глянула в коробку. Я решил перепрятать их в омшаник в дедовом хламе, куда бабушка никогда не заглядывала. Но, пробегая мимо ее закута, неожиданно для себя я мухой залетел за печь и сдернул с вешалки старинное дедово ружье, висевшее там на вешалке. Я не раз потом удивлялся этому своему поступку. Ведь я и не думал о ружье, хотя цену ружью безусловно знал. В пылу и горячке мне казалось, что делаю это вовсе не я, а кто-то другой, я только наблюдаю за тем. Хватая ружье, я и не представлял, зачем оно мне, но чуял: такой счастливой возможности у меня больше не появится, а в будущем нам с братом оно может сгодиться.
Когда в избу вернулась бабушка с соседками, я сидел за уроками и всем видом показывал свое усердие. Самый чувствительный детектор лжи вряд ли подтвердил бы тогда мою причастность к краже: пока она ходила, я даже не вставал с лавки.
Бабушка с соседками шумно, с ветром прошли мимо меня в горницу, где Митревна велела сейчас же все проверить. Бабушка загромыхала ящиками комода, полезла в шкаф. Меня так и подмывало крикнуть, чтоб она проверила, на месте ли ружье и часы, но я опять же откуда-то сверху понял опасность такого совета и промолчал.
И вот слышу бабушкин стон:
– Ой, бабы, часы дедовы украли.
А через минуту:
– И ружо поганки унесли! Как же они ружо вынесли?..
Мне стало жалко бабушку, я даже подумал, не подбросить ли ей наутро ружо, «найдя» где-нибудь на полатях?
– Бабушка! Зачем им ружо? Сама куда-нибудь перевесила и забыла! Поищи!..
А бабушка обняла меня и давай причитать:
– Внучек ты мой милый! Сирота безотцовская! Я во всем виновата, я. Тебе дедушка ружо завещал, а я, ворона, его прозевала! (Вон оно что! А я и не знал!) И часы из-за меня, поганки жадной, унесли…
После обеда, когда бабушка, напившись чаю из самовара, легла отдохнуть и пережить утрату, я юркнул в хлев и достал спрятанные часы. Через полчаса я передал их брату. Конечно, на душе у меня скребли кошки, не раз я вспомнил бабушкино присловье: «Раз украл, на век виноватым стал», но так хотелось хоть чем-то порадовать брата!.. И все следующее утро, несмотря на сильный мороз, я сидел на рынке, как на горячих углях, едва дождался, когда придут за последней кринкой молока. Чувствовал: обмен состоялся, Пуня наверняка принес брату голубей.
Да, на столе стояла клетка, а в ней разгуливали (вот почему они гули!) два чудесных голубя. Я принял от брата турмана, прижал к себе и понял, как давно люблю его. Шелковистый на ощупь, когда я гладил, шершавые ладони цеплялись за какие-то крючочки на его перьях, а еще он казался твердым, как из мрамора. Он смотрел на меня чуточку настороженно, но не брыкался и не старался вырваться из рук (чувствовал своего!). И только крутил своей изящной маленькой головкой, будто говорил: «Ну, ты меня еще долго держать будешь? Хватит, хватит! Отпускай! Ведь мне пора, к голубке». Я выпустил его в клетку, посмотрел в счастливые глаза брата и уже весь принадлежал и ему, и его голубям. И слово «турманы» звучало музыкой, слово это хотелось повторять и повторять.
Голуби словно разбудили в омраченной душе брата тягу к жизни, он будто заново обрел себя, бросил рисование и перешел на лепку. Вытащил откуда-то старый, засохший пластилин, вылепил из него первый самолет ЯК-3. Фонарь сделал из целлулоида, летчика слепил. Я накопал у бабушки в подполе глины и принес ему. А там и пошло!..
Продолжение следует

Автор: Михаил ПЕТРОВ
123

Возврат к списку

Народный артист СССР Василий Лановой представил в Твери моноспектакль о войне. ВИДЕО
В областном ДК «Пролетарка» в Твери прошла общественно-патриотическая акция «Спасибо за верность, потомки!». В рамках этой акции народный артист СССР Василий Лановой посетил Тверь.
25.04.201815:25
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
26 27 28 29 30 31 1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 1 2 3 4 5 6
Новости из районов
Предложить новость