18 Декабря 2018
$56.8
70.53
16+

PDA-версия
Рубрики
К началу
Новости дня
К 70-летию Великой Победы 24.02.2015

Зарубки на сердце

Фотограф: АЛЕКСАНДР СОЛОДКОВ

Мы росли под свист пуль и взрывы бомб и снарядов

Мы росли под свист пуль и взрывы бомб и снарядов

Октябрь 1941-го. Город выглядит непривычно – он весь черный от пожаров. То и дело по радио объявляют воздушную тревогу, и мы почти не вылезаем из самодельных окопов на огороде. Говорят, в Калинин вот-вот войдут немцы. Отец уже несколько месяцев на фронте. Писем нет. Может, он и пишет, но в город, ставший прифронтовым, почту доставляют плохо. Соседи решают уходить. Мать колеблется: с тремя ребятишками это непросто, но оставаться еще страшней. 

И вот мы собрались 

Где же небо? Запомнилось, как по обочине шоссе медленно движется огромная толпа – женщины, дети, старики. Буквально ползем по канавам, то и дело ложась прямо на землю: над головами на бреющем полете проносятся вражеские самолеты с черной свастикой. Они словно специально охотятся на нас. В небо взметаются фонтаны земли – фашисты сбрасывают бомбы. 

Маме особенно тяжело ложиться и вставать: за плечами у нее большой вещевой мешок, а на руках наш полугодовалый братишка Вовка. Моей младшей сестренке тоже всего два с половиной, она уже устала, хнычет. Уходя из дома, мы взяли одну куклу на двоих, и сначала каждая из нас хотела ее нести, но довольно скоро у нас обеих просто не осталось на это сил.

Мы уже миновали несколько деревень, но все избы заняты беженцами. Когда совсем стемнело, а в очередном доме нам сказали, что все забито до отказа, мама села прямо на крыльцо: «Все! Дальше идти я не могу…». Конечно, нас впустили. Люди лежали вповалку, занимая всю комнату. Мы с сестренкой втиснулись куда-то с краю, а маме с Вовкой уступили место на кровати. 

Поначалу у всех были с собой небольшие запасы еды, но время шло, и продукты кончились. Жители деревни не могли прокормить такую массу беженцев. Кто-то уходил дальше, кто-то возвращался в Калинин. Поползли слухи, что немцы, захватив город, продолжат наступать, и мы так или иначе окажемся в оккупации. Мама по­думала и решила: «Идем домой». 

На подходе к городу нас поразило, что неба не видно. Одно красно-черное зарево. Все вокруг разрушено. Мы жили возле вокзала в деревянном доме, где одно окно выходило на улицу, а другое – во двор. В соседнем здании расположился немецкий штаб. Наискосок от нас, в переулке, стояла артиллерийская установка. Свист и грохот очень пугали детей. Всех взрослых жителей гитлеровцы заставляли дежурить по ночам, очевидно, боялись партизан и подпольщиков.

Немецкий хлеб для русской семьи

За время нашего отсутствия в доме хорошо похозяйничали, и мы, вернувшись, не нашли ни картошки, ни круп, ни керосина, ни спичек. Сидели голодные, в холоде (топить было нечем, а уже начиналась настоящая зима). От жизни в таких условиях маленький Вовочка сильно заболел. Мама решила идти к немцам требовать назад картошку. Мы с сестренкой тут же уцепились за ее подол. В результате пошли все вместе. 

На крыльцо вышел молодой офицер. Он долго не мог взять в толк, чего хочет женщина с детьми. Когда же наконец понял, то стал весь красный и грубо закричал что-то по-своему, показывая одновременно на пулемет в нашем дворе у березы – мол, если не уберетесь, вас расстреляют. Мы заревели. На шум вышел еще один немец. Узнав, в чем дело, скрылся за дверью и вскоре снова появился с буханкой хлеба. Мы глазам своим не поверили и быстрее, пока не отобрали, двинулись домой. Пришли и вдруг видим в окно, что к нам идет тот второй немец, а в руках у него две большие тарелки. Это была манная каша.

Я не знаю, может, у него самого дома остались дети или он просто по-человечески пожалел женщину с малышами, но только с того момента оккупанты перестали быть для меня безликой враждебной массой. Мы плакали от жалости к себе, от благодарности человеку, который помог нам поверить, что добро всегда будет сильнее тьмы. А значит, жизнь продолжается.

Зла не помнит Россия 

Школа. Все классы готовятся к дню освобождения Калинина. Мы, четвероклассники, решили показать сценку из военной жизни. Один ученик читает стихи: «А на снегу, повесив нос, стоял фашист безрадостный…» Дрожащего от холода врага в нахлобученной шапке-ушанке изображала я. Все смеялись. Этот смех стал прощанием со страхами, лучом света, который разгорался все ярче. 

Мы читали стихи Симонова, Исаковского, Алигер и начинали понимать, каким испытанием была война для всей страны, а пережитое нами – маленькой частицей общей трагедии и общей радости.

Потом помню себя уже взрослой на сцене ДК «Пролетарка» (еще в старом, деревянном здании). Я читаю «Реквием» Роберта Рождественского: «Помните! О тех, кто уже не придет никогда, помните!» – и стараюсь, чтобы голос не дрожал. А вот колени дрожат, и я чувствую, что сейчас в глазах появятся слезы. И тут зал поднялся! Все мы в тот момент чувствовали одно и то же.

Я принимала активное участие в самодеятельности – выступала в ансамбле «Волжанка», пела в хоре, вела концерты и, конечно, читала стихи. Одно из них, «Я в России рожден» Сергея Острового, помнится мне особо. В нем есть такие строки:

Зла не помнит Россия. Побитым не мстит.
Может хлебом и песней с тобой поделиться.
Добрым гостем придешь – от души угостит.
Спрячешь камень за пазухой – горе случится…

Точнее не скажешь.

Анна МОРОЗОВА

Автор: Анна МОРОЗОВА
93
Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен

Возврат к списку


Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
26 27 28 29 30 1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31 1 2 3 4 5 6
Новости из районов
Предложить новость