26 Мая 2018
$56.8
70.53
16+

PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
День Победы 19.04.2011

Мы живы!

Фотограф: Архив "ТЖ"

Рассказ из камеры смертников.

Перелистывая журналы «Отечественные архивы», я натолкнулась на опубликованные Государственным архивом Российской Федерации воспоминания Николая Петровича Михайлова, одного из сотен тысяч солдат, переживших плен. Его давно нет в живых. Он не был убит на войне, вернулся домой, но в 1948 году оказался в сталинском ГУЛАГе за то, что побывал в немецком плену. В 1957 году был амнистирован.

Николай Михайлов попал в плен под Ростовом в 1943 году и вскоре был перевезен в лагерь для военнопленных под Ригу. При переезде двое солдат, взломав пол вагона, бежали. Акт возмездия последовал сразу же: немецкие конвоиры, закрыв двери вагона, прошили его из автоматов. Оказавшийся чудом в живых Н. Михайлов, как «соучастник» побега, был доставлен в тюрьму под Вольмаром (в небольшой городок к западу от Риги, в настоящее время – Вентспилс). Три месяца, проведенные в камере смертников, явились предметом его воспоминаний.

Мне хочется представить вашему вниманию несколько отрывков из этих поражающих глубиной и трагизмом строк, удивительно живых, в которых крупные события и не заслуживающие внимания мелочи пропущены через сознание человека, уже обреченного, но верящего в свое спасение. Равнодушными эти строки никого не оставят.

«...В туалетной комнате за порядком и чистотой следил маленький седой старичок-латыш. И пока конвоир был в коридоре, он сказал нам шепотом: «Вы в тюрьме в Вольмаре, в Прибалтике. Это вторая, после Рижской тюрьмы, мясорубка. В вашей камере сидели до 50 человек, и всех расстреляли. Я случайно уцелел и вот живу и мучаюсь уже два года. Ваше счастье, что вы попали на 3-й этаж. Сейчас расстреливают главным образом из подвала. В нем сидят евреи и те, кого тоже должны расстрелять. Вернее, там камеры смертников, но, может быть, вам повезет, и вы выйдете из тюрьмы, однако я еще никого не знаю, кто бы отсюда вышел на свободу...»

Тут  раздался крик надзирателя, старичок съежился, отошел к окну, а нас повели обратно по длинному коридору в камеру.

...Когда стало смеркаться, нам дали ужин – две ложки мятой картошки и небольшой кусочек хлеба. Утром встали немного отдохнувшие, но на сердце было по-прежнему тяжело. Очень хотелось чего-то лучшего – мучила неизвестность. Утренний завтрак что-то задерживался. Наконец дверь отворилась, и вчерашний охранник строго приказал: «Взять свои вещи, матрацев не брать».
Мы вышли. Кивком головы он показал нам идти за ним.

...На первом этаже все решилось. Мы начали спускаться в подвал, в тот самый злополучный подвал, которым нас пугал старичок с третьего этажа. «Боже мой! Неужели в камеру смертников?» Сердце опять тоскливо заныло: «Так вот где умереть суждено!» Как сейчас помню, семь дверей от первого этажа до подвала отпирались и запирались за нами тяжелыми большими ключами. Мы двигались бесшумно, словно тени, миновали эти двери, остановились перед дверью самой последней камеры. Мы вошли в небольшую камеру с низким сводчатым потолком. Деревянные полати, а иначе говоря, козлы и доски без матрацев и подушек. Да, попали! И не то чтобы условия здесь были хуже, мы к этому привыкли – и на снегу спали, и на камнях, а то, что отсюда, наверное, живым не уйдешь. Вот что нас мучило. Иногда целыми часами каждый из нас погружался в свои горькие думы, перебирая в уме прожитую жизнь.

...Дни шли за днями, и мне вспоминалась светлая камера на третьем этаже, где из окна доносились весенний шум леса и пение птиц. Вспоминалось, как хлопотал в своем гнезде на верхушке дерева аист, которого я принял сначала за овцу среди высокой травы, глядя на него с верхнего этажа. И вдруг овца взлетела. Такой пустяк, а почему-то остался до сих пор в памяти. И через окно я увидел, как грустная молодая женщина в арестантском халате пасла казенных свиней вблизи тюрьмы. И почему-то запомнился надол-го этот тихий весенний вечер...

А здесь, в подвале, крошечное окошко упиралось в землю, и если подойти даже очень близко к нему, то увидишь лишь колючую проволоку на заборе и только маленький кусочек неба.

...Старший по нашей «рабочей команде» сидел в этой тюрьме с самого начала оккупации и знал все подробности жизни в тюрьме. Он, в частности, рассказывал, что евреев, как только они полностью заполняют отведенные им камеры, выводят в лес рядом с тюрьмой и расстреливают. И самый страшный день бывает в «черный понедельник», когда утром приезжает черный автомобиль с приказами о расстреле, и не только евреев.

...В этот день никого на работу не гоняют, и уже с самого утра наступает  во всей тюрьме страшная, напряженная тишина. Все прислушиваются к малейшему шуму в коридорах тюрьмы. Но шум только в ушах от тревожно бьющегося сердца. Мучительно кружится голова, темнеет в глазах. Здесь своя страшная жизнь, в любую минуту она может кончиться смертью.

И вот наступил для нас «черный понедельник». Он бывает раз в две недели. Во всех камерах гнетущая тишина. Никто не думает о том, почему не дают завтрака, почему нет поверки, лишь одно жуткое ожидание. Сердце стучит, стучит непрерывно, настойчиво, вопросительно. Оно как бы спрашивает тебя: «Ну что же ты мучаешь и себя, и меня? Покорись судьбе. Муки лишние не помогут, от судьбы все равно не уйдешь!»

Мы все сидели молча. Говорить не хотелось, да и не смогли бы. Разве можно выразить словами то, что смерть ходит где-то рядом. И вообще мы очень мало думаем о смерти в мирное время, а ведь она всегда рядом с нами, всегда около нас. Нервы были на пределе. И вдруг послышался шум в нашем коридоре, застучали сапоги конвоиров, раздался звон ключей, и из соседней камеры стали выводить евреев.

Я с замиранием сердца на цыпочках подошел к двери. Слышались приглушенные голоса конвоя (видимо, пьяные) и голос знакомого еврея, который последним попал в эту душегубку и который грустил больше всех потому, что очень надеялся спасти свою жизнь, будучи очень нужным как переводчик в городской комендатуре, где ему обещали сохранить жизнь.

Увы, мечты разбились о жуткую, невероятную действительность, и ему приходится умирать в свои сорок пять лет. А у него семья, дети в Советском Союзе. И вот этот человек знакомым мне голосом, дрожащим от волнения в этот проклятый томительный час ожидания смерти, с трудом проговорил: «Господин, только не мучайте, поскорее».

Сколько же муки нужно было перетерпеть, чтобы желать поскорее себе смерти, совсем здоровому человеку в 45 лет!!!

Дальше он не договорил, слезы ненависти душили его, и он, как к избавлению, стремился к смерти. Я стоял ни жив ни мертв... Леденящий голос закрадывался мне в сердце, можно ли так мучить человека, чтобы он жаждал скорее своей смерти.

Послышался звук снимаемых колодок. Их повели на расстрел разутыми. Вскоре наступила тишина. Мы по-прежнему сидели молча, разве можно говорить в такие минуты?! Но драма еще не кончилась. Через некоторое время раздались выстрелы. Мы машинально считали про себя. Раздались 22 винтовочных выстрела, затем несколько сухих пистолетных – это их добивали для уверенности. Значит, одного убивали, а 21 человек смотрел, как их товарищей убивают, и ждал своей очереди! «Цивилизация» на деле. Как на бойне!

Мы знали, что в этих камерах было 22 человека, значит, как говорил наш старший, как заполняли до отказа, так и в расход. Злодейство свершилось. Для нас это было генеральной репетицией. Мы стояли на очереди. Ведь мы же были рядом с ними в том же подвале.

Утром же все пошло своим чередом, только мы уже громко не разговаривали, а тихо обменивались своими мыслями. А днем на жарком солнце висели 22 шинели. Мы проходили по двору, одним глазом покосились на сушившиеся солдатские шинели. Да, все 22!!! Вещь переживает человека!»
Время шло. Ожидание, неизвестность были невыносимы. Николай Михайлов и его товарищи по несчастью решили устроить побег. Во время обсуждения плана разгорелись страсти, все разнервничались. Двое заключенных начали драться. Шум услышали, прибежали охранники, схватили разбушевавшихся и увели.

«И вот через день входит к нам в камеру какой-то новый надзиратель, спросил фамилию каждого и, глядя на нас, выстроившихся перед ним шеренгой, твердо сказал: «Завтра вас после обеда расстреляют».

Мы обмерли. Я смотрел на товарищей, они на меня... Сам-то приход не вовремя надзирателя таил много неприятных неожиданностей, но такого финала, быстрого и жестокого, мы не ожидали. Что делать? Мы не у мамы родной. Саша из Пскова, имевший двух дочек, которых очень любил, после ухода надзирателя сел и смотрел на меня глазами, полными ужаса… Я обвел глазами камеру. Как в каменном мешке – толстые стены, решетка на маленьком окне. И так сделалось тоскливо, так захотелось жить и видеть солнце, особенно солнце, яркое, золотое. Перед переходом в царство вечной тьмы.

И еще пронзила мысль о том, что никто  никогда не узнает, где и как ты погиб, и никто никогда не придет на твою могилу! Я нашел в кармане маленький кусочек  бумаги и нацарапал дату, свою фамилию и приписал: «Прощайте, все, прощай, солнце...»

Это прощание с солнцем, с солнечным  светом перед переходом в вечную ночь запомнилось мне навсегда и почему-то больше всего мучило меня. Смерть была для меня переходом от света в тьму. И этот вечный холод и мгла кошмаром стояли передо мной. Прощальное письмо я спрятал в щель в потолке.

Всю ночь мы не спали. Утром лица моих товарищей как бы отекли, обвисли. И когда я встал на ноги, мне вспомнились слова еврея-переводчика, сказанные перед расстрелом: «Только не мучайте, скорее...» И я то же самое испытал. Только бы скорее... Так мне шептало сердце, моя душа. А организм уже умер, мне уже не хотелось жить, только бы не мучиться – настолько я привык в этот небольшой промежуток времени к смерти, к мысли о ней. Это были ужасные минуты! Но все было именно так. Не забудешь никогда! Да, ожидание смерти хуже самой смерти! Прошло много лет, и сейчас мне кажется, что смерть не так страшна, и, хоть хочется жить, все время ее ждешь и помнишь о ней, только не хочется предсмертных страданий. И помню до сих пор, как глубоко в щель я запрятал предсмертную записку. Значит, необходимо человеку в последний час общение с остающимися на Земле, с ними его связывают какие-то невидимые нити. А записочка моя, может, и сейчас лежит там никому не нужной, никем не прочитанной».

Их не расстреляли ни в этот день, ни на следующий. 22 августа Н.П. Михайлова и его сокамерников вывели из тюрьмы и отправили опять в лагерь.

«Боже мой! Какой восторг охватил меня и, наверное, конечно же, моих товарищей! Лес и зелень казались мне просто волшебными. Я не мог насмотреться на них и на небо, которое было ослепительно голубым, и я даже мысленно обратился к нему: «Дорогое, как давно я тебя не видел вот так, прямо над головой!» Я как будто вновь родился. И вахтман, который нас сопровождал, оказался приличным человеком. Рыжеватый, с небольшими усами, с добродушными морщинами, он дал нам по папироске. А мы шли по тем же местам, по которым пришли сюда, но они уже не казались такими страшными, и даже лес был совсем не страшен...

Мы прошли через маленький городок Вольмар на станцию железной дороги. Конвоир посадил нас на поезд и куда-то повез. Спрашивать не полагалось. Но мы чувствовали, что, наверное, в лагерь. Так и оказалось. Привезли в тот же лагерь. Нас встретили знакомые лица и сразу посыпались вопросы: где были, почему, откуда?.. Если бы они знали, сколько мы за это время пережили!!! И это всего за какие-то три месяца! Три пропавших из жизни месяца летом 43-го года. Это было не лето, а сплошной кошмар!

И в плену, и на войне бывают разные судьбы. Один в начале войны бывает убит, другой на той же войне и в таких же условиях не бывает даже ранен. И его, как раньше говорили, Бог уберег, и он вернулся в отчий дом живым и невредимым.

Вот и в плену устроится какой-нибудь ловкий паренек поваром в лагере, и он уже кум королю – легко переносит плен, а очень-очень многие легли в могилу, не выдержав тяжести плена. Кто сразу, а кто медленно изнемогая, умирал от истощения, другие же от туберкулеза – ведь ни лекарства, ни питания не было. И я видел их страдальческие, умоляющие глаза, которые на тебя смотрят и как бы просят от тебя помощи, и лишь одна у всех была надежда на скорое окончание войны, да, но дожить до этого среди них посчастливилось очень немногим!!!»

Автор: Наталья МЕДВЕДЕВА, заведующая архивным отделом администрации Жарковского района
13

Возврат к списку

Губернатор Игорь Руденя подписал важные для региона соглашения
Сегодня в Северной столице завершает свою работу Петербургский международный экономический форум (ПМЭФ). В 2018-м он объединил 15 тыс. человек из более чем 100 стран мира, включая чиновников высшего уровня и руководителей огромных корпораций.
25.05.201822:00
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31 1 2 3
Новости из районов
Предложить новость