24 Октября 2017
$57.47
67.56
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
День Победы 30.04.2010

Последний дозор (Окончание)

Повесть Михаила Петрова «Последний дозор» полностью будет опубликована в пятом номере журнала «Москва»

Бабушку история с дезертиром сразила. Она места дома не находила, угощала капитана и старшину сметаной, творогом, парным молоком, называла защитниками, меня оправдывала на сто пудов, все пропажи валила на дезертира, подобрела и даже попросила у меня прощение за напраслину. Я смущался, но принимал его. Отныне мне выражалось полное доверие:

– А я ведь на внука грешила, прости ты меня, старую. И как он нас не прирезал? Эн как смотрел на всех! Юрку пожалел, мальца. А меня бы, старую, как овцу прирезал.

Бабушку тоже предупредили держать язык за зубами. Я же попал на седьмое небо от счастья. Я чувствовал себя разведчиком и, конечно, неимоверными усилиями хранил тайну. Тогда город пестрел плакатами, зовущими к бдительности, и я всерьез гордился участием в поимке диверсанта…

Сотни и сотни солдат прошли той зимой через наш дом, сотни писем унес я от них в город на почту, а вот увидеться после войны мне так ни с кем и не довелось.

Говорят, приезжают иногда в Пречистое неизвестные люди. Пройдут по улице, спросят, где штаб располагался, постоят – и уедут. А у меня на всю жизнь картина: ранним утром, еще в кромешной тьме, строят колонну солдат у штаба. Начальник штаба скажет короткое слово, командир скомандует: «Напра-во! Шагом марш!»

И пойдут солдаты туда, куда и глядеть-то страшно: в сторону войны. Через леса, через болота, скрытыми дорогами. Многие в обмотках, с семизарядной винтовкой Токарева, а то и с трехлинейкой. Выйдут за деревню и канут в темноту. И дом наш опустеет до новой партии. Не знаю, кто из скульпторов делал памятник Защитнику Отечества? Где автор видел в те времена плащ-палатки, каски, автоматы? Я запомнил его совсем другим: ботинки, серые обмотки, винтовка старого образца, шинелишка, байковые рукавицы. Помню по осени и суконную буденовку с тряпочной звездой. Тот, кто имел телогрейку, валенки, бушлат, шапку-ушанку, считался счастливчиком. Морозы стояли страшные: и уже к нам приходили солдаты с обмороженными носами, щеками. От холода и наркомовские сто грамм не спасали. Не раз, бывало, заикнется кто-нибудь из солдат насчет добавки, а старшина в ответ как обрежет:

– Будет тебе добавка! После первой атаки налью, сколько душе угодно будет.

Раненых с передовой отправляли другой дорогой, наверное, чтобы необстрелянные новички, по возможности, их не увидели. Однажды санитарный обоз заплутал и проехал назад через Пречистое. Стоял страшный мороз, скрип полозьев раздавался на версту. Я выскочил за бабушкой посмотреть, нет ли кого из наших постояльцев. Но лица у всех закрыты одеялами, те же, кто курил, лежали небриты, черны, обморожены. Только в одном бабушка и признала нашего по пестрым вязаным рукавицам: пожилого бровастого дядьку. Новички из пополнения, тем часом шедшие на передовую, расступились перед обозом, сошли в глубокий снег. У всех в глазах стоял немой вопрос: «Ну, как там?» Ответ я запомнил на всю жизнь. Наш дядька раскрыл черные запекшиеся губы и прохрипел: «Хана вам, ребят…»
Запомнил и вскрик командира:

– Я тебе поханю! Я тебе поханю, мать твою!..

Дядька молча махнул рукой и закрыл лицо пестрой вязаной рукавицей.

8.
Оказавшись в городе один, без матери и пропитания, Пуня поначалу приуныл. Карточек на хлеб ему не выдавали, работать в свои 16 лет он не хотел, промышлял голубями, благо заядлые голубятники с началом войны у нас не перевелись. Кончились в декабре и дрова. Но он скоро из всего нашел выход и зажил не хуже прежнего. Дрова ему носили его добровольные рабы, да и сам он не стеснялся открыть чужой сарай. Труднее бывало с питанием. И здесь Пуня успел, заходя в дома, где подавали. Нас он полюбил особенно. Ведь мама появлялась в доме лишь затем, чтобы сварить Витьке щей или принести из госпиталя каши в солдатском котелке. Пуня и зачастил к брату. Зайдет будто бы голубей посмотреть и дельный совет дать, а сам на котелок косится. Брат, простофиля, отказать ему не мог. А меня они произвели в интенданты. И я всегда имел за пазухой пяток картофин, пару морковин, луковичку, а то и снетков на ушицу. Снетков я считал своими, таскал их с полным правом. Страшный осенний шторм, которым, по мнению Вани Монаха, преподобный Нил оградил от немцев Заозерск, прибил к нашей мелководной луке целый косяк снетка, а 40-градусный мороз, ударивший той ночью, заковал рыбешку в лед. Местами лед этот представлял сплошной рыбный брикет, какой сегодня лежит в холодильниках рыбных магазинов. Народ, конечно, кинулся на озеро с ломами и пешнями запасать снетка. Я успел сгонять на луку с санками раза четыре, привозя по большому корыту рыбного крошева. Часть снетка мы вытаяли в избе и засушили в русской печке (этот бабушка сразу ссыпала в холщовый мешок и убрала к себе в закут), а часть спрятали в дощатом сеннике замороженным. Снеток неплохо выручал нас всю зиму. Отрубишь кусок льда со снетком, оттаешь его в чугунке – вот тебе и уха. Снеток не нужно ни чистить, ни потрошить. Оттаивая, он оживал даже в марте, так и затрепещет в чугуне. Уха из него получалась наваристой, с блестками жира и икрой, оседавшей на дне чугунка толстым слоем желтой кашицы. Пуня любил снетковую уху, похваливал меня за расторопность и хозяйственность. Я гордился званием, пусть и шутливым, и был рад им удружить.

А вот дружба с капитаном и Синчуком меня испортила. Вознесся я высоко, на уроках сидел в кубанке, ходил, никого не замечая, с полевой сумкой на боку. Хоть и не командирской – кожаной и с планшетом, – но все же настоящей, армейской, предметом зависти всех ребят. В школе я нарочно отпускал на сумке ремешок подлиннее, чтобы она позаметней болталась, и даже призадевал ее правой ногой, заставляя погромче биться об ногу. И в школе, и брату с Пуней я живописал подвиги капитана, рассказывал про его шрамы, показывал, как мы палим по утрам из трофейного нагана по мишеням и консервным банкам. Капитан действительно дал мне раза два пальнуть в огороде по мишени. Я промазал, а он попал все три, причем раз – в яблочко. Эту мишень я и носил в сумке, присваивая себе попадание то в девятку, то в восьмерку.

Не знаю, что за помрачение на меня нашло в тот злополучный день, но, хвастаясь перед ребятами у нас в подъезде, я ляпнул:

– Я если схочу, капитан мне свой трофейный наган насовсем отдаст. Мы с ним как отец с сыном. Ему для меня ничего не жалко.

Пуня, кажется, того и ждал, так и взвился. Вперился мне в глаза своими глазками, кричит:

– Трепло! Не слушайте вы его! Ты наган, может, один раз и держал в руках.
– Я один раз?! Да я беру наган, когда схочу. И товарищ капитан слова мне не говорит.
– И заряженный?!

Сказать, что беру и заряженный, духа не хватило, но остановиться в тот день я не мог. Видно, день такой выпал. Очень уж понравилось мне быть у всех на виду:

– Заряженный не давал, но если схочу, могу наган насовсем выпросить. У него два. Наш и трофейный. Спорим, принесу?
– Спорим! На ваших голубей! А я проспорю, с меня пара антверпенских.

Я посмотрел на брата, на мальчишек, сидевших вокруг нас. Антверпенские — Витькина мечта, и я брякнул:

– А спорим! Но только на показ!
– Ладно. Покажешь пукалку, я за нее пару антверпенских отдам. В Москве три тыщи стоят. И бойных ростовских в придачу. Нет, забираю ваших голубей. Чтоб не хвастал!

Антверпенские у Пуни содержались где-то в другом месте. Холодея от страха, я уже не мог остановиться и хлопнул Пуню по руке. Умел он пацанов разводить. Похвалив меня за решительность, он тут же умылся из дома, а я остался с открытым ртом, не предполагая даже всех последствий.

– Принесешь, Юр? – спросил меня брат с надеждой, когда шаги его смолкли.

Он уже видел антверпенских почтовых в своей клетке. Я растерялся, но пойти на попятную и сознаться при всех в хвастовстве я не смог. И только по дороге в деревню понял, как ловко поймал меня Пуня на крючок. Никогда капитан не обещал мне свой наган, я и просить его об этом не посмел бы. Как выйти из такого положения, я не знал. Я чувствовал себя в ловушке, безвыходном положении. Прижал хвост и дня два-три сидел в деревне безвылазно. Посторонних к нам не пускали, перед деревней штабные выставляли пост. Сидел, мусолил мамино предостережение: «Вот попомнишь, облупит он вас, как луковку!» Действительно, наших голубей от Пуни не охранял никто!

Пуня тогда же стал вертеться около блатных, взрослых уже ребят, чьи однолетки воевали на фронте. Про них в городе ходила упорная молва, что они шастают ночами на прифронтовую полосу, снимают с убитых одежду и обувь и продают спекулянтам. За ними будто бы стоят уполномоченные по сбору трофейного имущества, потому их не трогают. На рынке и правда толкали из-под полы трофейное барахло: мундиры, сапоги, зимние ботинки, парашютный шелк и даже летные кожаные куртки люфтваффе, а блатные, иногда в сопровождении лебезящего перед ними Пуни, заглядывали к спекулянтам пошептаться.

В воскресенье мне все же пришлось везти на рынок молоко. Как раз в те дни по городу прокатилась леденящая душу история о четырех парах отрубленных ног, будто бы найденных в котельной кожзавода. Ноги оказались немецкие. Хорошие ботинки с них сняли, а рваные и разбитые оставили на ногах. Так это было или нет, но я смотрел на блатных с понятным ужасом, и ужас этот невольно переносил на Пуню. Еще дома я задумал Витькину крыночку молока сбыть и, не заходя домой, вернуться назад. Спрятать голову, как страус, в песок и отсидеться, пока дело само собой не уладится. Но Пуня словно услышал меня. Появился на рынке с двумя блатными и припер меня к стенке. Это он умел! А блатные в белых шарфах из немецкого парашютного шелка, с обкуренными ошалелыми глазками, стоя неподалеку, балдели, подбадривали его. Я вертелся, отказывался от своих слов, соврал даже, что капитан ушел от нас. Но мои жалкие доводы успеха не имели. Пуня в ответ обещал рассказать о часах бабушке, пугал братом! Он знал мои больные места:

– Ладно, ушел так ушел, базара нет. Только голубей я заберу. Секи сюда: думаешь, я нагана не видел? Ты о братане подумай. Он на поправку пошел, а ты ему опять на пайку плюнешь...

Брат действительно поправлялся, мама нарадоваться не могла, видя это. С голубями он будто ожил. Перестал тоскливо сидеть у окна, вертелся около голубей, много рисовал. Я представить не мог, что будет, если Пуня заберет голубей или расскажет о часах бабушке. У меня от страха заранее холодело под ложечкой. А если обо всем узнает капитан? Этого даже Пуня не мог представить!

Двое блатных многозначительно о чем-то шептались, поглядывая на меня.

– Приходи, Маруся, с гусем! – заметив мой взгляд, кивнул тот, что постарше, на тетку, продававшую рядом со мной петуха, и оба они залились хриплым безмятежным смехом.

Когда они ушли, я обменял молоко и полетел к брату. Он уже ждал меня в слепом отчаянии:

– Был Пуня! С блатными! Кричит, если завтра наган не покажешь, он голубей заберет. Кричит, если что, он и матушке расскажет про дедовы часы. А та бабушке! Ты понял?! Хвастун!..

Я ушел, обещая брату завтра же принести наган Пуне на показ. И даже взял с него слово не давать его ему в руки. Но как взять наган у капитана, я даже не представлял. Глупый спор и кража дедовых часов тащили свой длинный и грязный след за мной, толкали нас с братом на новый позор.

9.
Возвращаясь в Пречистое, я молил Богородицу об одном: помочь взять у капитана наган хотя бы на час, отспорить своих голубей. Дорогой мне вдруг открылось, какой я разный! С Пуней один, с ребятами и братом другой, с бабушкой третий, а с капитаном четвертый. И все от меня чего-то ждали, хотели, чтоб я каждому угодил. И все такие! Вот ушел Пуня из подъезда, и я, и ребята стали другими. Вот подхожу к бабушкиному дому и понимаю, что Пуню я не боюсь, а на рынке трясся от страха... Сердце мое разрывалось между капитаном и братом, я понимал всю несбыточность своего обещания. Я даже не знал, на чьей я стороне. Взять наган капитана и унести его из дому пусть и на время, но тайком от него, я был не в силах. Мой спор с Пуней виделся мне иногда глупой мальчишеской фантазией. Мало ли кому и чего мог я пообещать в свои девять лет! Крайнее, чем я рисковал – разбитым от Пуни носом или размолвкой с братом. Ах, если б не голуби! Но я понимал, как много значат голуби для брата. Я клялся никогда больше не брать чужого, только бы Богородица помогла достать мне на время наган. Не знаю, чем бы закончилась тогда эта история, если бы снова не подвернулся случай.

В понедельник с утра в штабе началась беготня, пришел посыльный, вызвал в штаб капитана. Капитан и старшина спешно оделись и ушли. Капитан по привычке даже ремень не надел. Через короткое время оба вернулись и, ворча под нос, стали рыться в вещах. Капитан вытащил из кобуры трофейный наган, извлек обойму, сунул наган в саквояж. В кобуру вставил тяжелый ТТ. Как сейчас понимаю, у них возникли какие-то проблемы со штабными. Может быть, те потребовали явиться на доклад по форме. Или пришло начальство, затребовало все их документы. Я собирался в школу. Уходя, капитан потрепал меня по стриженой голове и сказал:

– Ну, герой, скоро и мы прощаться будем.

Когда за капитаном захлопнулась дверь, я понял: дни капитана в нашем доме сочтены. Я снова вспомнил о брате и своем споре с Пуней. И, не раздумывая, я снова оказался на тропинке, по которой я уже ходил, унес из дома часы, хотел унести ружье. «Раз капитан пошел в штаб с пистолетом ТТ, значит, трофейный наган за ним не числится, – пришло мне в голову. – Я только покажу наган Пуне и сегодня же принесу назад! Капитан, может, и из штаба вернуться не успеет. А Пуне докажу, что не хвастун. И антверпенских почтовых у него выспорю!..»

Я взлетел на полати, сунул руку в знакомый саквояж и сразу же наткнулся на холодный ствол. Вытащив наган, я притих. Он был тяжелый, гладкий, еще морозный. Сердце билось: даже дыхание сперло. Но я совладал с волнением. Я вновь уверил себя, что капитан любит меня, называет другом, а друзьям для друзей ничего не жалко. У него уже два и трофейный аккордеон, а мой брат безрукий сидит и с тоской смотрит в окно, волнуется. Боится, что придет Пуня и заберет голубей. И заберет из-за меня. И снова будет думать, что он никому не нужный калека. А за капитаном старшина как за ребенком присматривает. Обед ему готовит, тушенку открывает, чаю нальет. Я уверил себя, что на фронте капитану ничего не стоит добыть в бою еще один наган, такой он ловкий и сильный! Прыгнет в траншею, настучит немцу по горбушке – и новый наган у него снова будет в кармане.

Я замотал наган тряпкой, сунул его в полевую сумку, надел кубанку и телогрейку и через минуту кубарем катился по скользкой тропинке обрыва вниз к заливу.

Дома я даже не насладился восхищением брата. Я размотал тряпку, оставил ему наган и, наказав ни в коем случае не отдавать Пуне в руки, помчался назад. Не знаю, какая сила толкала меня в деревню, может, и правду говорят, что преступника тянет на место своего преступления, но я не мог и минуты находиться в бездействии. А может, то было предчувствие, что меня разоблачили.

Предчувствие не обмануло меня. Когда я вошел в избу, капитан сидел за столом в тревожном ожидании. Я понял это сразу: на столе стоял его саквояж, на лавке лежали выброшенные оттуда вещи: полотенце, бритва, какие-то бумаги, шерстяные носки и пара теплого белья. На белье – обойма из нагана, на табуретке – аккордеон. Искал наган или проверял, все ли на месте? Ни бабушки, ни старшины, на счастье, в доме не было. Деланно веселый, я что-то рапортую капитану. А капитан чернее тучи, от меня отстраняется и спрашивает ледяным голосом:

– Ну, как там в школе? Спрашивали?

– Да,– отвечаю, дрожа, щенячьим голоском, – спрашивали… По чтению.

– Ну, и? Как всегда, да?..

– На пятерку прочитал, – а сам краснею как рак.

Капитан усмехнулся горько и говорит:

– Эх, Юрка, Юрка, я к тебе как к сыну, а ты? Командиру врать?! – меня так жаром и окатило. – Тебя в школе сегодня и не видели. – И грозно: – Где наган?! Быстро отвечай!

Как любила повторять мне бабушка: «Бог долго ждет, да больно бьет». У меня слезы градом. Врать не стал, все начистоту рассказал: про брата, про голубей, про Пуню, про маму. Как она белье в госпитале стирает. И про отца. И про то, как брат один дома сидит, в окно смотрит, выйти из дома без рук стесняется.

Капитан меня выслушал, аж белый весь стал, желваки на скулах ходят.

– Голуби, говоришь? А ты знаешь, что почтовых голубей держать в прифронтовой полосе запрещено? Что их за пазухой могут с собой диверсанты принести, а потом с ними секретные данные немцам передать?

У меня после тех слов ноги и руки ватными сделались. Знал, слышал, но чтобы так?!

– Но мы своих не выпускали, товарищ капитан! И наган я же не насовсем, а посмотреть им дал. Иначе Пуня наших голубей заберет. Я сейчас наган назад принесу… Я и обойму не вставил…

– Вы-то своих не выпускали. Но не факт, что ими другие не пользовались… Вот что, диверсант. Меня за утерю личного оружия завтра же расстреляют перед строем. Думаю, и вас не пощадят. Как пособников, понял? Даю тебе два часа. Если в два часа наган не вернешь – пеняй на себя. Сам заварил кашу, сам и расхлебывай!

Надел полушубок, хлопнул дверью и вышел.

Вмиг и я оделся, от слез туман в глазах. Единственное, на что меня хватило – снять кубанку. Хотел по привычке ее надеть, сумку через плечо повесить, но в ушах звучало: «Диверсант!.. Расстреляют, как предателя!..» Сумку и кубанку положил на стол, нахлобучил на голову свое воронье гнездо – и в город. Бегу, а в голове одно: «Только бы Пуня не приходил, тогда – пропало…»

На Ванину будку утром прибили новенький плакат: «Будь бдителен!» На плакате за непринужденно болтающими розовощекими женщинами маячит серый силуэт подслушивающего их шпиона, кепкой и сутулой спиной неуловимо напоминая мне Пуню. Сердце бьется еще больнее. Наверное, в глазах капитана я такой же болтун-пособник. Я прибавил шаг и вскоре оказался в нашем дворе. Над головой, свистя крыльями, пролетела пара ничейных дворовых голубей, кружась, они сели на карниз. Зачем, зачем вывели всяких разных красавцев антверпенских и ростовских, чтобы за ними гонялись взрослые люди, платили такие большие деньги? Теперь нас с братом кокнут как шпионов. Ведь о запрете почтовых голубей в городе мы знали!..

Брат по моей шапке все понял. А я по антверпенским почтовым. В клетке пара красавцев погуливают, водичку попивают, пшено поклевывают, голубь к голубке бочком прижимается, воркует, а она от него понарошку уклоняется.

– Зачем ты наган отдал?! – набросился я на него.

– А чем я мог не отдать? – протянул мне брат свои культи и заплакал. – Пуня сам забрал. Сунул голубей, взял наган и ушел.

Со мной истерика: капитана расстреляют, а нас прикончат за него как предателей.

Мы вмиг собрались. Я застегнул брату телогрейку, сунул голубей ему за пазуху, пошли к Пуне. Жил он напротив рынка, за комендатурой. Брат меня во дворе оставил, сам зашел в подъезд. Через пять минут выходит – голуби за пазухой.

– Не отдал. Кричит: назад хода нет. У него двое блатных захмеляются. Грозятся прибить, если пожалуемся...

Я встретил известие градом ненужных и бесполезных слез. А брат продолжал:

– Кричит: на фига мне твои голуби, приказ вышел всех голубей сварить или сдать в комендатуру. Немцы в штаб бомбой попали, наши на голубей грешат.

Стоим посреди двора, не знаем, куда идти. И вдруг над нами нависает громадная сутулая фигура старшины Синчука. Голову наклонил и так неестественно удивляется:

– Э, хлопцы, Юрко, а вы шо тут робите?

Уверен, капитан и послал его проследить за мной. Это только тогда встреча показалось случайной. Прикиньте: идет война, немцы штаб разбомбили, а капитан девятилетнего мальчишку одного отправляет в город за наганом! Я сразу к старшине:

– Товарищ старшина, нам Пуня наган товарища капитана не отдает.

– Який такий Пуня? Вот этот? – показывает на брата.

– Нет, это мой брат Витька. Пуня у него наган забрал, а взамен голубей оставил.

– За двох сизарей боевой командирский наган? Где той Пуня?! Я же ему счас роги сделаю.

– Вот здесь живет. Только он там не один, с пацанами.

Снимает старшина с плеча автомат – и в дом. Брат показал ему дверь в Пунину комнату. Синчук как стоял – здоровый такой – ногой в сапоге размахнулся, как по двери даст, дверь так с крючка и слетела. Затвор сразу передернул да как закричит: «А ну, руки в гору, сопляки! Стреляю без предупреждения!»

У Пуни за столом двое блатюков. Один к окну кинулся, старшина из автомата хлесь в угол. Крики, визг. Положил он их всех на пол, спрашивает:

– А покажить мне, який из трех Пунька? – Мы показали. – Оця блоха Пунька? А чим это запахло?

И сразу потух ореол Пуниного величия, я увидел худенького, бледного, голодного, трусливо озирающегося пацана, который просит у нас с братом поддержки.

– О та возгря командирский наган не отдает? А ну руки назад! Где наган? Говори или сейчас башку отстрелю по закону военного времени! Отцы и братья воюют, а Пуньки воруют? Порешу, як уголовных элементов!

Пуня от страха, нам показалось, даже струю под себя пустил.

– Вон там, за печкой, в ведре с золой. Дяденька, только не стреляй.

– Ну-ка, Юрко, позычь!

Я руку в золу запустил, вытаскиваю капитанский наган в моей тряпке. Развернул – точно он. Старшине в карман засунул вместе с тряпкой, он посылает брата в комендатуру за нарядом.

А минут через десять Пуню и всю его компанию уже выводили во двор.

Дальнейшего в подробностях я и вспомнить не могу. От треволнений в моей памяти пробел образовался. Даже как мы со старшиной расстались, не помню. Помню только, как стыдясь встречи с капитаном, я в деревню не пошел и две ночи ночевал дома с братом. Мы сидели тихо, как пришибленные, кормили голубей и боялись посмотреть друг другу в глаза. В деревню я вернулся после того, как мама сходила к бабушке и вернулась с известием, что капитан со своим батальоном ушел в сторону Рамушевского коридора на передовую в первую же ночь.

Бабушка встретила меня без обычных наставлений. Да и в доме стояла непривычная тишина, как оказалось, штаб после бомбежки перевели куда-то в другое место, поближе к фронту. Я вошел, разделся, кинул свою старую шапку на печь и сел на лавку, не зная, что сказать.

– Явился? – заметила меня бабушка. – Эн капитан твой подарок тебе оставил. Иди в горницу, на комоде в твоей шапке лежит. Позавчера ночью с солдатами ушел…

Я бросился в горницу и увидел на столе кубанку, в которой белели несколько крепких синеватых кусков рафинада.
По дороге к бабушке я ожидал чего угодно: прихода в дом штабных офицеров или милиции, которая начнет со мной разбираться, бабушкиных угроз, наказания, пионерской линейки, на которой заклеймят мой подлый поступок, но только не этого. Капитан даже бабушке ничего не сказал про наган, он просто простил меня. А может быть, попросил своим подарком прощения за мое сиротское детство, за безотцовщину. И у брата за изуродованную жизнь, за оторванные войной руки.

Помню и сейчас, как ожило, как с новой силой забилось у меня сердце: «Он простил, простил меня!» Я высыпал сахар на стол, нахлобучил кубанку и пулей вылетел в сени. Мне вдруг показалось, что если я быстро выбегу во двор, то застану там всех их, но на крыльце споткнулся и упал в снег.

2007–2009 гг.

Автор: Михаил ПЕТРОВ
15

Возврат к списку

«Тверской переплет» оказался на перекрестке двух миров
Сегодня в столице Верхневолжья завершилась III Межрегиональная книжная выставка-ярмарка «Тверской переплет».
22.10.201720:38
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
25 26 27 28 29 30 1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31 1 2 3 4 5
Новости из районов
Предложить новость