11 Декабря 2016
$63.3
67.21
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
День Победы28.04.2010

Последний дозор (Часть 4)

– Отставить! – закричал первым же утром, заметя двух солдат, расстреливающих сугроб в огороде. – Славяне! Быстро по лопате в руки – и ко мне!

Посвящается Р.И. Алехову

– Отставить! – закричал первым же утром, заметя двух солдат, расстреливающих сугроб в огороде. – Славяне! Быстро по лопате в руки – и ко мне!

И приказал нарезать снежных блоков и сложить из них нужник за огородом, чем буквально влюбил в себя бабушку. С появлением его наша с ней жизнь круто изменилась. Штабные перестали распределять солдат к нам в горницу, там прочно обосновались сам капитан и старшина Синчук. Капитан ни секунды не сидел без дела, старался занять им и ночевавших у нас солдат. Велел построить нары в летней избе, нашел среди ополченцев печников, те переложили старую печь, а самодельную, из железной бочки, выбросили во двор. Бочку эту раскаляли по ночам добела, чем страшно тревожили бабушку. Боясь пожара, она глаз ночами не смыкала. По приказу капитана в летней избе сколотили пирамиду под оружие, набили вокруг печки жердей для сушки обмундирования. Солдаты, прежде чем упасть от усталости на пол, получали приказ просушить свои шинели, обмотки и портянки, уходили на марш в теплой и сухой одежде.

Садясь вечерами за стол, он угощал иногда бабушку (сам не пил) из фляжки, наливая ей на дно рюмочки. Бабушка охотно выпивала, но закусывать наотрез отказывалась. И всякий раз смешила капитана, когда на уговоры его закусить, неизменно говорила:

– Не, пущай погорит!..

Но окончательно покорил всех капитан своим аккордеоном. Первым же вечером достал из саквояжа маленький перламутровый аккордеон, растянул его и без всякого стеснения запел серебристым тенором:

Синенький, скромный платочек
Падал с опущенных плеч,
Ты провожала и обещала
Синий платочек беречь…

Солдат набилось к нам в дом, как в клуб. Откуда-то пришли бабы, старухи, подростки. Как ночью из темноты к костру. Всем, видно, хотелось хоть на миг забыть войну, холод, смерть, почувствовать себя любимой или тем, кого ждет любимая. Все провожали, всех обещали ждать, все берегли подаренные платочки. Когда он пел, даже мне казалось, что где-то далеко меня ждет не дождется Лизка, девчонка, с которой я сидел тогда за партой…

Бывало, и среди дня капитан снимал ремень с гимнастерки, стелил на колени байковую попонку и без всякого повода начинал петь. Скуки он не терпел, бездействия тоже, настроение людей ловил с лёту. Был ли он кадровым военным или пришел в армию с гражданки, не знал никто. Когда солдаты спрашивали о нем его усатого ординарца, тот поднимал кверху прокуренный указательный палец с загнутым желтым ногтем и произносил таинственное: «О-о-о!..» И насладившись действием этого «О-о-о!..», добавлял многозначительно и почти шепотом: «Усэ. Бильше сказать нэ можу…»

Я в капитана влюбился сразу. Веселый, сероглазый, он напоминал мне отца. Он занял в сердце пустоту, которая томила меня после его гибели. Когда меня обижали, когда чего-то очень хотелось, я тогда думал: вот жил бы папка, он бы защитил, он бы купил! Капитан занял в моем сердце место защитника. Я прилип к нему, как щенок, потерявший хозяина, путался у него под ногами, не отставая в доме ни на шаг. Я заглядывал ему в глаза, виснул на плече, бабушка устала меня одергивать. Он только мельком заглянул в мои тетрадки и дневник, только удивленно поднял белесые брови, ничего не сказал даже, как мне сделалось нестерпимо стыдно и захотелось все переписать заново. На другой день я удивил училку диктантом без единой помарки. Всем хотелось получить от него похвалу или хотя бы одобрение, даже бабушке…

Взаимная симпатия между нами крепла не по дням, а по часам. Вскоре мы стали друзьями не разлей вода. На все он находил свой доброжелательный ответ. Заметив мое восхищение аккордеоном, он предложил мне как-то, не отрываясь от игры:

– Хотишь, научу?

О, это дружеское «хотишь». Так сейчас уже не говорят, а тогда офицеры, подчеркивая свою интеллигентность, непременно говорили «хотишь». Все подхватили это его «хотишь». Сердце мое едва не выпрыгнуло из груди после предложения капитана и его дружеского «хотишь», но воспротивилась бабушка:

– Он тут нас всех умучает, еще чего!

– Не бойсь, Ананьевна, музыке все гармонисты в бане учатся! Топи баню!

Мне и трубу закрывать стало любо, а самовар капитану и старшине я мог наставлять хоть каждый час. Чай он, как сибиряк, любил и пил его с удовольствием.

– Смирно! – весело кричал я, когда наши постояльцы приходили из домой. – Товарищ капитан, за время вашего отсутствия происшествий не было. Труба закрыта вовремя, самовар на столе.

– Вольно! – отвечал капитан. – К приему пищи …товсь!

– Слушаюсь! – кричал я и первым бежал к столу.

Неожиданно и бабушка отмякла ко мне. Ее суровость сменилась напускной добротой и даже фальшивой нежностью. При капитане она стала называть меня «унучек», старалась проявить ко мне внимание. И не напрасно. Капитан щедро делился с бабушкой, а ужинал только со мной. Солдаты, видя расположение ко мне офицера, наперебой баловали меня, давали сахар, дарили значки, всякие мелочи. Я задрал нос до потолка, ходил гоголем. Он даже позволял мне трогать шрам на предплечье – лиловатый, похожий на петуший гребень, с зазубринами. Я трогал с замиранием сердца, спрашивал: «Больно?» А он отвечал: «Не бойсь, ни капельки!»

Однажды после моего рапорта капитан снял с меня старую, истерзанную шапку, осмотрел ее и велел Синчуку достать с полатей саквояж. Раскрыв его, он вынул новехонькую кубанку. Уж кому он ее хранил, не знаю. Не кубанка – мечта: белым мехом оторочена, верх кожаный, две синие полоски крест-на-крест поверху. У меня и сердце остановилось: «Неужто мне?!» А капитан подтянул меня к себе, надел кубанку, будто просто примерить ее на мне хотел, повертел меня вокруг оси, осмотрел и сзади, и сбоку, а потом решительно махнул рукой и приказал:

– Носи, солдат, на здоровье! Только когда полезешь в трубу, кубанку снимай!

Я многозначительно глянул на облезлую шапчонку моего пассажира, Юрий Иванович улыбнулся в ответ:

– Она самая. Только уже пятого поколения. Та дома на почетном месте висит. Я как еду в Заозерск, обязательно ее надеваю, – и продолжал: – Бабушка хотела по привычке спрятать кубанку, но капитан не дал. Строго приказал ходить только в кубанке и по-солдатски даже в помещении не снимать! А я и в школе на уроках кубанку снимать отказался, даже спать в ней пытался. Капитан мое рвение одобрил. А однажды и говорит:

– В такой кубанке и с такой нищенской сумой в школу ходить? Непорядок. Ты же в ней солдатские письма носишь?! Синчук! А ну, позычь письмоносцу полевую сумку!

Уж и не хотелось Синчуку отдавать новенькую полевую сумку. Но под напором капитана вынул из своего брезентового мешка. Конечно, не кожаную, кирзовую, но новенькую, с газырями для карандашей, двумя отделениями, на ремне, с клапаном, который закрывал сумку от дождя и снега и с блестящим, звучно щелкающим замочком. Будто языком кто от удовольствия щелкнет.

Я и так частенько таскал в город на почту письма. А тут почувствовал себя служивым. Не дважды в неделю, а уже чуть ли не каждый день нарезал в город. На голове кубанка, сбоку полевая сумка с солдатскими треугольниками. И даже если без писем, я всем своим видом, особой походкой показывал, что нахожусь на службе, человек при деле и военный!

В школе, дома, Виктору, на рынке Ване Монаху, дело не дело, я отныне везде вставлял вежливое офицерское «хотишь». Я уже не говорил: «Спорим!», я говорил: « А хотишь, поспорим!» Мое настроение передалось и брату. Забегая домой, я радовал его новостями, помогал обустраивать голубятню, клянчил у старшины проса для голубей. Мы и маму втянули в наши новые заботы, смирили ее с грязью и пометом на кухне. И за всеми этим маячил образ капитана!

Талант он имел особенный. Придумал для бойцов ритуал прощания со мной:

– Ну, – скажет, – Юрий, он же Георгий, пошли солдатам дух поднимать. – И смешно пошмыгает носом. – Что-то там у них опять кислым запахло!

Кубанку мне поправит, чтобы звездочка точно по центру глядела, собьет ее на бок, отмерит два пальца над бровью и прикажет:

– За мной шагом марш!

Придем в летнюю избу, солдаты вскочат по стойке смирно, он мне:

– Ну, давай, прощайся. Зав­тра мужикам на войну.

Всех обойду, за руку по­прощаюсь, кто-то меня от пола оторвет, к потолку поднимет, кто-то тихо обнимет. А капитан возьмет и марш заиграет… Кто постарше, даже прослезится. И каждый что-нибудь на прощание скажет. «Расти большой, Юрка!» или «Расти скорей!», а чаще всего: «Ну, сынок, даст Бог, свидимся»! И от каждого на меня волна нежности, будто душу в тебя перелить хотят. Дохнут табаком, кольнут щетиной, как наждаком по щеке, а я терплю. Слезы глотаю, а терплю…

7.
Однажды, когда я оставался в доме с капитаном, в порыве детс­кой откровенности, которой мне так недоставало в общении с бабушкой, я рассказал о замеченных в доме странностях. Капитан сначала улыбался, но, когда я дошел до исчезнувшего из кладовки старого одеяла и картовника со сковородки, улыбка сползла с его лица. Он вытащил из саквояжа электрический фонарик, велел мне одеться и показать чердак.

Брату я представлял капитана профессиональным охотником или разведчиком. Так, наверное, оно и было. Стоило ему окинуть глазом огромный, как футбольное поле, чердак, он сразу пошел к старым, пожелтевшим березовым веникам, стеной висевшим на шесте в углу за печным боровом. За вениками под скатом крыши нам открылось чье-то лежбище. Я сразу узнал недавно пропавшее байковое одеяло и сенной матрац, покрытый давно исчезнувшей дерюгой. Электрический лучик выхватил из полутьмы корки хлеба, солдатский котелок, очистки от брюквы и картофельную кожуру. Капитан порылся под матрацем и удивил меня еще более: между верхним венцом и матрацем, в сене, лежало завернутое тряпками дедово ружье!..

– И когда это прекратилось? – спросил капитан, когда я, краснея и заикаясь, поведал ему о краже цыганками отрезов, часов и ружья.

– Когда к нам солдат на ночлег стали ставить.

Капитан вдруг склонился над лежбищем и поднял какую-то металлическую бляшку.

– А вот это уже документ, – сказал он задумчиво и подбросил на ладони жестяной жетончик. – Это – солдатский медальон. Повезло вам с Ананьевной, оставил живыми и даже не обчистил. Скорее всего дезертир, но не факт. А может, птица и покрупнее. Нужно не медля сообщить в штаб, пусть придут и разберутся, кто и откуда.

– А кто, товарищ капитан? Шпион? Или диверсант?

– Об этом, парень ни гу-гу. Даже брату.

Я поклялся быть нем как рыба. Капитан послал Синчука в штаб, тот вскоре вернулся с тремя солдатами и молодым офицером. Они облазили у нас весь дом, сеновал, сараи, подпол, обследовали баню и нашли еще одну лежку в омшанике. Я вспомнил, как однажды соседская Найда все утро облаивала наш дом именно со стороны омшаника, а соседка тетя Валя говорила: ежика, наверное, чует. Офицер с капитаном переглянулись и не сговариваясь бегом пустились к соседке, на ходу расстегивая кобуру. Солдат к ней на постой не ставили, жила она в избушке бобыля об одно окошко.

Вскоре солдаты вывели в проулок грязного, небритого, в рваной телогрейке, с обмотками на ногах испуганного парня. Запомнились большие испуганные глаза. На лохматой, давно не стриженной голове шапка. Штабной офицер снял с него шапку и отодрал звездочку. Затем протянул ее мне:

– Носи!

Я отпрянул от нее в сторону.

– Видишь, как ты звездочку опозорил? Ребенок взять брезгует.

Дезертир чуть заметно усмехнулся губами серого, пыльного цвета. Мне стало жутковато его угрюмой усмешки: больше месяца прожил на чердаке, слышал наши ссоры, ел наш хлеб. Столько крови нам с бабушкой испортил. Я вдруг понял, что он знает, кто спрятал в омшанике ружье, а может быть, и догадывается, кто унес из дома дедовы часы. Сердце мое сжалось в тревоге и страхе разоблачения, наверное, я покраснел, а он улыбнулся мне в лицо, но промолчал. Ему сейчас было не до того. А может, вспомнил своего младшего брата где-нибудь в оккупации.

– Выбрось ты ее, – посоветовал капитан.

– Нельзя, – ответил офицер, – вещдок. – И сунул себе в карман.

Плачущую бобылку тетю Валю тоже увели в штаб, но к вечеру отпустили, признали невиновной, а дезертира отправили в город.

Я слышал, как пришедший поздно вечером капитан мрачно поделился со старшиной:

– Птица крупная... Из-под Брянска сюда прополз под видом дезертира. Боец из РОНА, оттуда и заслан сюда. Штабные шепнули, третьего уже здесь ловят. Чешется фрицам узнать, как подкрепление на передовую проходит.

– Та який вин фриц? – волновался старшина. – Лапоть! Обидно то, шо свои своим же в спину стреляют.

Что РОНА – это русская освободительная народная армия, я узнал лет через двадцать, годы держал слово в голове, считая его названием поселка под Брянском. Оказалось, так называлась армия предателей, фашистских пособников.

Продолжение следует
 

Автор: Михаил ПЕТРОВ
2

Новости партнеров

Loading...

Возврат к списку

В День Героев Отечества Игорь Руденя встретился с почетными жителями Верхневолжья
Сегодня, в День Героев Оте­чества, губернатор Игорь Руденя встретился с прославленными жителями нашей области. Сразу 10 выдающихся земляков собрались за одним столом. 
09.12.201622:06
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию