18 Декабря 2017
$58.9
69.43
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
День Победы 27.04.2010

Последний дозор (Часть 3)

Глина легко поддавалась его заживающим рукам, его безудержной фантазии. Глина, быть может, даже лечила их...

Повесть Михаила Петрова «Последний дозор» полностью будет опубликована в пятом номере журнала «Москва»
Посвящается Р.И. Алехову

Глина легко поддавалась его заживающим рукам, его безудержной фантазии. Глина, быть может, даже лечила их. Брат заставил меня настрогать всяких лопаточек, шильцев, палочек и целыми днями теперь разрабатывал свои культи, лепил ими с помощью этих лопаточек самолеты, кошек, снегирей, собак, голубей. И, словно в ответ на это, голубка снесла два беломраморных яйца и села их высиживать, а через три недели у нас появились два голеньких, некрасивых и беспомощных птенчика, которые даже головку сначала дер-
жать не умели. А потом давай расти наперегонки, оперяться, превращаться в красавцев турманов. Глядя на это превращение, мы мечтали теперь, чтобы скорей закончилась война и мы могли бы выпустить их в небо…
Мама, хоть и чувствовала в Пуне опасность, молчала, видела, как голуби возвращают в ее Витеньке интерес к жизни, и скрепя сердце терпела их дружбу. Пуня это быстро усек, воспользовался положением, зачастил к нам. Сталкиваясь с мамой, стал звать ее тетей Маней. Я видел, как маму передергивает от такой фамильярности, с каким трудом она переносит его присутствие у нас в доме. Но поделиться опасениями с Витькой она не решалась, хотя меня частенько пытала, о чем они говорят между собой, учила быть с Пуней настороже. В душе она считала Пуню виновником Витькиной трагедии. Ее возмущала Пунина бесцеремонность, мне она любила повторять, намекая на Витькину простодырость: «Пили, ели – кудрявчиком звали, попили, поели – прощай, шелудяк». Меня мамина подозрительность и постоянная опека тоже раздражали. Нам льстило: сам Пуня ходит к нам в гости! Но придет время, и мы поймем, как всегда с опозданием, мамину правоту.
Однажды брат сказал мне будто бы между прочим:
– Пуня обещает за дедово ружье отдать насовсем пару
антверпенских почтовых…
5.
Накануне вечером я спустился с моста в сарай и залез в омшаник, где спрятал ружье. В темноте я перерыл и перещупал весь угол, все дедовы железяки, но ружья на месте не нашел. Дождавшись утра, я перерыл заодно и омшаник – безрезультатно.
В то утро бабушка пришла со двора не в духе. Опять какой-то «наглец» пометил сугроб у самых ворот. Она воспринимала это как посягательство на честную жизнь беззащитной вдовы. Тут же послала меня с лопатой на исправление девственности сугроба, а когда я вернулся, в сенях затопали и в дом вошли два высоких офицера в белых полушубках. Бабушка, собираясь в город на службу, на зимнего Николу, раздавила в сенях вареную картофелину на полу и встретила военных сухо. Осмотрев нашу просторную избу, состоявшую из летней и зимней половины, старший офицер попросил у бабушки разрешения занять летнюю избу под штаб, а горницу сдать начальнику штаба и его заместителю. Пятистенный дом деда поглянулся им, бабушка содержала его в чистоте, дров вдоволь, дед заготовил перед старостью на несколько лет. Меня такое предложение привело в восторг. Но капризная и властная бабушка, еще не смирившаяся с кражей отрезов, ружья и часов, раздраженная вольностью бесстыдника у ворот, наотрез отказала офицерам:
– Я человек старый, больной, у меня сирота на иждивении... И табаку я не переношу, мой дед в сени выходил курить… Нет-нет, знаю я солдат, все они вольники…
Как ни хмурились офицеры, как ни уговаривали ее, обещая горы золотые, как ни стыдили, взывая к патриотизму, бабушка не уступила. Ее целомудрие дорого нам стоило. Офицеры не стали приказывать, но, уходя, подозрительно перемигнулись и, помню, как-то нехорошо усмехнулись. Тем же вечером у дома остановился длинный обоз и взвод солдат в обмотках. Следом раздалось:
– В дом на ночлег справа по одному, не задерживаясь, шагом марш!
Мы и охнуть не успели, как в доме шагу негде было ступить. Солдаты сняли свои шинелишки, телогрейки, размотали обмотки и вмиг заняли не только пол, но полати и печку. Задымила походная кухня во дворе, а в доме цигарки. От солдатского пота с обмоток, которые они разложили на печи, поднялся ядреный дух, и бабушка слегла.
А утром старая пережила еще один шок. Не найдя во дворе уборной, красноармейцы за ночь осрамили все сугробы вокруг дома. Выйдя утром к корове, бабушка чуть языка не лишилась. Девственно чистый снег во дворе, продырявленный до земли желтыми норами, походил на решето. Бабушка намотала на голову полотенце, будто после бани, и безмолвной тенью скользила между солдатами, всем видом показывая, как она оскорблена и унижена.
Дело прошлое, в душе я порадовался ее унижению. Вспомнив свои недавние слезы, я почувствовал себя отмщенным. А бабушка, убитая позорной картиной, легла в своем закуте и, главное, не знала, какие слова сказать солдатам. Не могла же она взять солдата за ухо, как меня!.. Бабушка притихла и присмирела. Мелькнет в дверях, прошмыгнет в закут и сидит там за занавеской, как гостья в собственном доме.
А штабные офицеры оказались на редкость злопамятными. Что-то отметили в своих бумагах и ни на один день не забывали наш дом. Уходил в сторону войны один батальон, на смену являлся другой. Одни останавливались на одну-две ночи, другие квартировали по неделе, а бабушка в ответ пикнуть не смела.
Предложением штабных воспользовались ее подруги. Митревна пустила к себе штаб, ушла жить к своей сестре Васёне, получала за это солдатский паек. Сестры потом катались как сыр в масле: лакомились тушенкой, получали деньги за уборку штаба, а когда штаб перевели, им оставили кучу старых проштампованных солдатских простыней, наволочек и полотенец, которых, как они хвастались, «хватит до скончания века». Единственное, на что бабушка решалась в своем протесте, – это обвязать голову белым полотенцем, показывая приходящим на ночлег солдатам, какая она больная и как не переносит табачного дыма.
А мне жизнь при солдатах нравилась. Я сразу бросал учить уроки, говорил училке, что делать уроки мне опять негде. Хотя при солдатах жизнь моя становилась легче. Я не носил воду, не топил печь, мне оставалась одна святая обязанность: открывать и закрывать вьюшку на чердаке. Это важное дело бабушка никому не доверяла. Я целыми днями вертелся меж солдат, заводил новые знакомства, лакомился от них, таскал на почту их письма, получал щедрые чаевые: хлеб, солдатскую кашу из котла, а повезет, так и сахар. Главное же, на эти дни бабушкина воля тонула и вязла в солдатском распорядке, она не решалась даже на нравоучения. Голос ее линял, терял зычность, делался старушечьим. Она не смела прикрикнуть на меня, среди солдат всегда находились заступники, и сам я на эти дни превращался в добытчика. Мне перепадал то кусок сахару, то ломоть хлеба, а то и банка тушенки, которую я спешил заначить для брата, если не успевала прибрать бабушка на черный день. В карманах моих появились самодельные зажигалки, гильзы, солдатские сухари. И я щедро делился всем с моим братом. Я обретал на это время желанную самостоятельность и независимость.
Принося в город на почту письма, я теперь первым делом бежал проведать брата, похвастаться новыми безделушками и знакомствами.
Голуби и время делали свое дело, брат окреп, поправился, культи его зажили, стали розовыми и мягкими. Наверное, и от глины. Кожа на них окрепла, перестала кровоточить. Он повеселел. Ждал меня уже не спиной, а лицом, радовался принесенной горстке пшена голубям, хвастался птенцами. И своих рук перестал стесняться. Да и я смотрел на них без страха. Он уже и лепил ими при мне, и рисовал, зажимая между раздвоенными косточками правой руки карандаш или кисточку.
Упорство и природный талант брата, как у Маресьева, брали свое.
6.
С началом зимы пошли разговоры о переброске свежих сил к нам из-за Урала. Сибиряки хорошо вооружены, все в полушубках и валенках, зима им нипочем, они и остановят немца. Слухи подтвердились. Сначала появились офицеры в белых полушубках, а потом и целые пехотные подразделения. Любо смотреть, как они ловко разгружались на станции, садились в грузовики или колоннами уходили в сторону леса. В один из таких дней и появился в нашем доме капитан Горшенин, командир особого разведывательного батальона. Он уже воевал, у него на рукаве горела красная нашивка о ранении, к гимнастерке привинчен орден Красной Звезды.
Прибыл он из госпиталя за батальоном, который ему формировали в Сибири. Капитан был невысок и, как все невысокие люди, ладен сложением. Комплекцию портила, пожалуй, не-
пропорционально большая голова на нешироких плечах. Но круглое улыбчивое лицо, которое он шутливо называл шай-
бой, веселые серые глаза скрашивали дефект. Капитан ежедневно брился бритвой с деревянной ручкой, снимая пену на клочок газеты, который по окончании бритья бросал в огонь. Он не курил, по утрам бегал к озеру обтираться снегом. Говорил уверенно, всем, к кому он обращался, немедленно хотелось ему подчиняться, даже бабушке.
Продолжение следует

Автор: Михаил ПЕТРОВ
7

Возврат к списку

На пресс-конференции с журналистами губернатор Игорь Руденя подвел итоги года
18 декабря губернатор Тверской области Игорь Руденя провел пресс-конференцию, посвященную итогам работы Правительства региона в 2017-м и планам на 2018 год. Участниками разговора, который длился 2,5 часа, стали около 100 представителей региональных и муниципальных СМИ. 
18.12.201719:05
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 30 1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Новости из районов
Предложить новость