27 Мая 2017
$56.76
63.67
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
К 70-летию Великой Победы20.03.2015

Чистая правда о страшной войне

Фотограф: СЕМЕЙНЫЙ АРХИВ

О тех днях фронтовик долго молчал. Копил мысли для книги, которую не успел издать

О тех днях фронтовик долго молчал. Копил мысли для книги, которую не успел издать

Эти воспоминания почти на 400 страницах машинописного текста принесла в редакцию «ТЖ» ветеран Торжокского вагоностроительного завода Нина Ивановна Саенко. Она передала их со словами: «Все, кто знал нашего коллегу, Станислава Георгиевича Букарева, верили ему всегда и во всем». Чуть позже другая землячка автора, Нина Ивановна Наумова, познакомила нас по телефону с внуком Букарева, доктором из Торжка Романом Владимировичем. Именно о нем дед с такой любовью вспоминает в самом начале своей эпопеи.

Я все время задаю себе вопрос: почему я так часто ворошу в своей памяти пережитое в годы войны? Это просто дает знать о себе незаживающая сердечная рана человека, оказавшегося в гуще событий, фронтовика-окопника. Я просто хочу поведать моему любимому внуку Роме и его одногодкам о своей боевой молодости, о незабываемых школьных друзьях: Гене Чаполове, погибшем в небе Кавказа, о Мише Пожарском, навеки оставшемся в партизанском лесу, о не вернувшихся из-подо Ржева Боре Станчице и Боре Беляеве, о многих тех, с кем воевал, закончив путь на Эльбе.

Первые испытания

Еще 21 мая 1941 года, задумавшись о будущем, я записал в своем дневнике: «Может, это последнее мое мирное лето. А там…» Под многоточием я подразумевал войну.

И вот – выступление Молотова… Я подошел к комоду, увидел пачку отцовских папирос «Звездочка», как-то машинально взял папиросу и закурил. Это была первая папироса в моей жизни. Пришли родители. Видя, что я курю, не обронили ни слова. 

Как только вышел из дома, на меня обрушились перемены, которые внезапно произошли в жизни тихого, неторопливого и немноголюдного города за несколько часов. В соседнем дворе во все горло голосила старуха, по кому-то причитая. По улицам все в одном направлении шли угрюмые, молчаливые мужчины с разноцветными вещмешками. Утром принесли повестку отцу. Мать не плакала. Она стояла с бледным каменным лицом. Наша армия отступала по всему фронту.

Мы с друзьями часто собирались своей компанией на «военные советы» и решали, как нам поступить. И неизменно сходились на одном. Надо действовать. Запальчиво, до хрипоты обсуждали планы. Дело за оружием, но где его взять? Нашли музейный огромный кремневый пистолет, отладили, испытали. Грому наделали страшно много – толку никакого. Идея лопнула.

Собрались Петя Логинов, Ефрем Букашкин, Миша Пожарский и я. После коротких, по-детски эмоциональных разговоров наконец-то было принято, на наш взгляд, самое мудрое решение – идти в военкомат.

На другой день я получил вызов райкома комсомола. И вот передо мной любимая учительница истории, а теперь первый секретарь райкома комсомола Раиса Александровна Виноградова: «Букарев, ты мобилизован райкомом комсомола на строительство оборонительных сооружений. Отправка сегодня в девять часов вечера с вокзала. Все». 

Селижарово. выдержать все

Мать быстро сшила из дерюжки вещмешок, побросал в него пару нижнего белья, краюшку хлеба, несколько вареных картофелин. Вместо девяти вечера состав подали только утром. К обеду он прибыл в Селижарово. Распределили нас по ротам, взводам, отделениям. Меня назначили командиром отделения, в котором были все мои друзья. Прибавились Боря Станчиц да Боря Беляев.

Нам всем приглянулась девушка – высокая, стройная, белокурая, с приятным красивым лицом и толстой, до пояса, золотистой косой. Она была очень общительна, жизнерадостна, подвижна. Это была Аня Беспалова, десятиклассница. Она сразу завладела общей симпатией, мы ее выбрали каптенармусом нашей четвертой роты.

На другой день, взяв лопаты, ломы, кирки, носилки, отправились к месту работы.

Увиденное потрясло мое воображение. Многие тысячи людей растянулись пестрой, многоцветной копошащейся лентой, уходящей за горизонт вдоль волжских берегов. Сооружался противотанковый ров.

Начался непосильный, но необходимый для победы труд. Мы работали по шестнадцать часов. Начинали с восхода солнца и только после захода падали замертво в душистое свежее сено в сарае, чтобы через несколько часов вновь взяться за лопаты. Неистово вгрызались в глину. На глубине метра начинала выступать вода. По колено в холодной жиже добирались до трехметровой глубины. В перекидку, в несколько ступеней – там, где были оползни, часами забивали пятиметровые толстые сваи деревянной «бабой».

Нас никто не погонял, никто не агитировал. Мы думали только об одном: быстрее создать непреодолимую преграду, о которую непременно разобьет себе голову Гитлер. Нас подгоняли время и невеселые сводки Совинформбюро. Постепенно кровавые мозоли превращались в сплошную твердую корку. Солнце нещадно палило спины, а слепни и комары вершили свой кровавый пир.

Изнемогая, теряя последние силы, мы старались держаться бодро, боясь показать свою слабость перед девчонками. Ведь им было еще тяжелее, и нам до боли было их жаль.

Что стало с нашими задорными, веселыми, бесшабашными и капризными девчатами – нашими ябедницами и насмешницами. Теми, кого мы дергали за косы, часто обижали и с кем считали за большое счастье побыть рядом...

Кусая обветренные сухие губы, глотая соленые слезы, они из последних сил день за днем выбрасывали наравне с нами тонны земли, вытаскивали со дна рва неимоверно тяжелые носилки с мокрой глиной, километрами подносили дерн и тщательно, с присущей им аккуратностью маскировали бруствер.

С их плеч и рук лохмотьями слезала обожженная палящими лучами солнца кожа, мягкие, теплые ладони покрылись сплошными кровавыми мозолями. Ноги усеяли болячки, ссадины, нарывы. Некоторые молча мучились от чирьев. Отдельные не выдерживали и падали без чувств в холодную жижу. Но, придя в себя, со злым упорством вновь брались за лопату.

Мы, ребята, чем могли, старались помочь измученным девчонкам. Выбросим за них лишнюю лопату земли, вынесем лишние носилки с тяжелой поклажей, грубовато, по-мальчишечьи оттолкнем от тяжелого бревна, которое они, как муравьи, облепив со всех сторон, напрягая последние силенки, старались поднять на свои девичьи плечи. Постепенно стали выделяться те, кому это внимание стало оказываться особо, а взаимоотношения становились доверительнее и теплее. 

Однажды, проснувшись, как всегда, с утренней зарей, я увидел Аню. Она сидела рядом на сене и ловко орудовала иголкой, пришивая к моей истрепанной одежонке пуговицы и дополнительные заплатки. На веревочке висело только что выстиранное мое белье. Видно было, что сделала она это ночью, оставшись сама без сна.

Понемногу мы втянулись в работу. Глубокий, шириной в шесть метров, с аккуратно замаскированным девичьими руками бруствером противотанковый ров, ровный, как стрела, уходил с юга на север, скрываясь за горизонтом где-то у озер Пено и Вселуг. Он был готов принять на себя удар и остановить немецкие танки.

Между тем все ощутимее чувствовалось приближение фронта. Враг был уже у Андреаполя, в какой-то сотне километров от нас.

Каждый день с запада по сельским, лесным дорогам пробирались вереницы беженцев. В клубах высоко поднимающейся пыли погонщики гнали большие стада. Голодные, фыркающие кровавой пеной животные, едва передвигали ноги. Угнанные с привычных мест, лишенные сочных пастбищ, тревожно мычали коровы. Из их переполненных сосков брызгало на пыльную дорогу молоко. Иногда нас просили выдоить коров хотя бы на землю, только бы облегчить их муки. Часть из них, обессилив, ложилась, и ничто не могло их больше поднять. 

Теперь, спустя много лет с тех далеких незабываемых времен, перечитывая мемуары, я узнал, что мы, мальчишки и девчонки, в те суровые испытания первых месяцев войны были участниками выполнения директивы Ставки Верховного главнокомандующего – создавали оборонительную полосу на рубеже: Осташков – Селижарово – Оленино – река Днепр (западнее Вязьмы) – Спас-Демянск – Киров.

Мы были тогда полны уверенности, что именно на этом неприступном рубеже будут остановлены гитлеровские полчища.

Однажды среди бела дня над нашими головами низко прошел самолет со зловещими белыми крестами. От него отделилось белое облако. Оно медленно опускалось, расширялось, расползалось, и на землю посыпались листовки.

Я поднял одну. Прочитал. Они, оказывается, были изготовлены специально для нас. В них говорилось о победоносном наступлении непобедимой армии Адольфа Гитлера. 

Неожиданно вырвавшись из-за леса, на бреющем полете бомбардировщик сбросил на нас серию небольших осколочных бомб, открыл огонь из пулеметов. С беспечностью было покончено. Мы стали бдительнее и осторожнее.

Командование после прихода воинских частей, наверное, сочло наше пребывание здесь опасным. Поступила команда: «Взять вещи и строиться». Той же дорогой, что и полтора месяца назад, колонна тронулась в путь. Домой.

В истребительном батальоне

Вскоре я получил срочный вызов в горисполком: «Райком комсомола направляет вас в истребительный батальон». В нашу задачу входила охрана наиболее важных объектов: электростанции, мостов, железной дороги, борьба с немецкими шпионами, диверсантами.

Полным составом мы не собирались. Я так и не знаю, сколько нас было. Через ночь, получив карабин и три обоймы патронов, я отправлялся в намеченный пункт, возвращался только утром.

Но вот радостное событие. В парке меня нашла только что вернувшаяся из Селижарова Аня. Нашей радости не было конца. Мы встретились как самые родные друзья.

Чем ближе становился фронт, тем откровеннее стали проявлять себя затаившиеся враги, тем больше появлялось немецкой агентуры. Особо это заметно было ночью, когда пролетали самолеты. Только послышится шум их моторов, как в небо начинают взлетать сигнальные ракеты, указывая объекты для бомбардировки. Город с каждым днем все больше приобретал прифронтовой вид. 

Наутро после налета 13 октября 1941 года около дома остановился грузовик. Из кабины выскочил капитан интендантской службы, это был мой дядя Иван Ефремович Зазыкин. Он коротко, по-военному скомандовал:

– Быстро грузитесь. Немцы прорвали фронт, идут на Торжок.

Вдруг послышался быстро нарастающий шум авиационных моторов. Мы выпрыгнули из машины. Я оглянулся и замер. Прямо на меня с севера вдоль реки низко летела тройка черных ширококрылых и тупорылых бомбардировщиков. Белые кресты отчетливо просматривались на их широких плоскостях. Прижавшись к забору, я смотрел на надвигавшихся на меня чудовищ, тревожно ожидая, когда раскроются люки.

В эти полные трагизма минуты горел и рушился не только город моего детства, гибла вместе с ним безвозвратная юность. Во мне со все большей силой закипала месть – месть не наивная, детская, месть солдата-воина – холодная, беспощадная, расчетливая. 

Курсант

В военкомате получил направление в артиллерийское училище, что в Златоусте.Не успел закончить дела с формальностями зачисления, как начались изнуряющие, выматывающие силы занятия. Скорее они были похожи на тупую муштру.

Училище не имело классов, и вся учебная программа, независимо от погоды, выполнялась в горах да на дворовом плацу, будь то дождь, жара или буран.

Наступила осень, а за ней жгучие морозы и метели, пронизывающие нас до костей в тонких английских шинеленках и буденовках. Иной раз после таких занятий ногу из сапога вытянешь, а портянку не отдерешь – льдом так прихватит, пока не оттает – зубами ее не выгрызешь.

Все время учебы в этом училище оставило самое острое воспоминание о постоянном ощущении острого голода.

Целыми днями, поджарые, как волки, мы только и думали о том, чтобы пихнуть что-нибудь в желудок. Туда летело все, что попадет по руку мало-мальски съедобное. Будь это полусгнившая картофелина, свеклина, брюквина или перемороженный кочан капусты, оставленные хозяевами в поле под снег.
Однажды на рассвете прозвучала команда: «Тревога!» Как всегда, свалившись с теплых коек, продирая еще спящие глаза, оделись и выстроились в полной выкладке на дворовом плацу, на этот раз без винтовок и противогазов.

В непонятной спешке нам выдали солдатские котелки, кружки и НЗ (неприкосновенный запас) – несколько сухарей и щепотку сахарного песка, который здесь же мы и слизнули.

Зачитали приказ, из которого следовало, что согласно приказу Верховного главнокомандующего И.В. Сталина училище в составе курсантского батальона срочно направляется в действующую армию, На фронт.

Мы направлялись рядовыми солдатами в пехоту.

Путь на запад

Вагоны трясло и продувало в многочисленные щели. Колеса громко и монотонно громыхали на стыках. Мы жались друг к другу от холода, лишенные вот уже которые сутки ложки горячей похлебки, а частенько даже возможности вскипятить кипятку. На сутки два ржаных сухаря - вот и весь рацион.
К фронту мы тянулись как к своему спасителю. Но не всем суждено было до него добраться и погибнуть от пули врага в честном бою.

Как-то эшелон остановился на станции Рузаевка Мордовской АССР. Курсанты как всегда разбрелись по путям на промыслы съестного. Я оставался в вагоне.Но вот возвращается один, другой, и у каждого в котелке гречневая крупа.Удивленно спрашиваю: где достали? А вот там, отвечают, совсем рядом, через несколько путей. Бери, сколько хочешь!Схватив котелок, опрометью полетел к указанному месту.Увиденное бросило в жар и отбило всякую охоту. Передо мной раскрытый вагон с изрезанными мешками, из которых струйками сыпалась гречка, образовав на земле приличную кучку. Рядом лежал с выпученными глазами от страха, с кляпом во рту связанный часовой. Его винтовка с примкнутым штыком с вынутым затвором лежала рядом.

…Капитан дал команду своим солдатам обыскать вагон. Те моментально перевернули все что можно. Вернули вещмешки, перетрясли солому, проверили карманы. Но, кроме тех крупинок, которые лежали вокруг «буржуйки», ничего не нашли.Но вот перед строем под вооруженным конвоем ведут несколько курсантов без шинелей, буденовок и ремней.Офицер, встав против строя, громко прочитал приговор. Я не помню полного его содержания. Остались в памяти только последние слова: за нападение на часового, разграбление военного имущества военный трибунал приговорил к высшей мере наказания – расстрелу…

Приговор привели в исполнение немедленно.Грохнул залп. Наши ребята, как обмякшие вдруг мешки, рухнули на снег.Так я впервые столкнулся со всей жестокостью законов военного времени.

Все больше военных и меньше гражданских людей. С каждым километром пустыннее и настороженнее.

– Взять вещи и выйти из вагонов…

Офицеры явно торопились проскочить открытое поле и укрыть колонну в лесу от возможных налетов немецкой авиации.

Впереди нас, где-то далеко за лесом, непрерывно вспыхивают багровые зарницы.

То была не весенняя гроза. Это бушевала, пожирая миллионы жизней, военная круговерть, и мы шли навстречу ей и своей судьбе. Через дни потерь и месяцы испытаний. Через наше отступление, раны, потери и новые смертельные высоты на своей и чужой земле... 

От Кирова до Рославля

Наступила ранняя весна 1943 года. Две колоссальные противоборствующие силы готовились к летней кампании. Эти силы нацелились друг против друга. Их малой частью был и я.

Теперь, через год, никто не называл меня желторотым и не говорил: повоюй с мое. Я зря не кланялся немецким пулям и снарядам, не прятал голову, заслышав их зловещий, угрожающий голос, а твердо знал, что своей пули или снаряда услышать не дано.

В первый числах марта влетел радостный солдат и возбужденно закричал: "Ура, ребята! Снимаемся на отдых и переформировку!"

Под вечер полк сосредоточился, выстроился в походную колонну.С каждым шагом грохот передовой становился глуше.

С каждым километром, а их уже позади оставалось десятки, бодрое настроение улетучивалось, а вместе с ним пропадали и радужные мысли о переформировке. Теперь шли молча.

Темнота. Кругом угрюмые леса и мертвые поля. Никаких признаков присутствия живой души.
Вслед за усталостью начал одолевать сон. Не замечая, как, солдаты засыпали на ходу. Идешь. И вдруг видишь сон. Не помню, какой. Но непременно он уносил от суровой действительности, к дому, к довоенной жизни, к семье, к любимым. Будто не идешь, а плывешь в приятной безбрежной дымке до тех пор, пока камень, рытвина на дороге или впереди идущий не вернет тебя к действительности. Иной раз смотришь, а солдат вдруг подался в сторону, в поле. Ему кричат: браток, ты куда пошел? А он молчит и идет, как заводная игрушка. Догоняют такого, потрясут за плечи... Вскинет солдат голову, стряхнет сон и в строй. Фу, ребята! Не дали до родной хаты десятка шагов дойти. 

Ночь на исходе. Бывалые солдаты начали высказывать сомнения: нет, братцы! Не похоже это на переформировку.

Как набатный колокол, разнеслась команда: "К бою!" Она мгновенно сняла сонливость и усталость.
Полк с ходу развертывался в боевой порядок, не снижая скорости движения. И вот мы цепью бежим. Со всех концов доносится: "За Родину!"

Как черные демоны, солдаты свалились на головы ничего не подозревавших немцев. Разве могли они подумать, что вдруг здесь объявится часть, еще вчера находившаяся за сотню километров?
Выбегая из домов, укрываясь за их стенами, беспорядочно отстреливаясь, бросая машины и другую тяжелую технику, они постепенно начали отходить. А на город со всех концов накатывалось русское «Ура!»

Перебегая от дома к дому, экономно стреляя по убегавшим людям в форме мышиного цвета, я продвигался вдоль прямой улицы, выходящей на противоположную сторону города. Частая, неумолкающая стрельба слышалась и справа, и слева. Значит, мои товарищи также продвигаются вперед. Это подбадривало, прибавляло сил.

Застигнутые врасплох немцы не смогли организовать обороны и поспешно отходили.
Город был взят сравнительно, по нашим солдатским меркам, легко. Решающим фактором сказались скрытность, внезапность, быстрота нападения, которая стоила солдатам и офицерам столько почти нечеловеческих сил.

Неимоверная усталость, удвоенная боем, валила людей с ног. Они снопами падали под деревья, тут же засыпая мертвым сном, не успев подумать о безопасности. На это не было сил ни у солдат, ни у офицеров.

Я свалился под густой елью на мягкий подстил, щекотавший нос испариной и насыщенным густым приятным горьковатым запахом гниющей старой листвы и хвои, и мигом отключился, уйдя в безмятежный непробудный сон.

Никто из нас тогда не думал, что для многих эта роща с ее убаюкивающим ароматом и шелестом ветвей станет братской могилой. Что многие уже обречены. Часы отсчитывали последние минуты жизни, и тот сладкий кратковременный сон обернется вечным покоем.

Не знаю, что уж мне снилось, но что-то затрясло и загрохотало.

На какой-то миг открыл глаза и посмотрел вверх: сквозь клубы дыма в голубом небе на большой высоте увидел медленно плывущие плотным развернутым строем, крыло к крылу, бомбардировщики «Фокке Вульф». Их было около трех десятков. Белые, освещенные яркими лучами солнца, они проплывали над рощей. Так вот откуда взялся весь этот ад! Бомбы со сплошным разноголосым воем врезались в землю, уничтожая все, что укрывалось под их сенью, убивая людей, не дав им даже проснуться и понять случившегося.

Над рощей вновь поднялись столбы дыма. Я смотрел в амбразуру на безумное бешенство огня, его неукротимую мощь. Никто не сомневался в том, что после повторного налета в этой недавно приветливой, приютившей измотанных солдат роще не может остаться ничего живого.
Подчиняясь внутренней силе, кто остался жив, мы торопливо встали, подтянули ремни, оправили шинели, каски.

Войну выиграли не одиночки-герои, широко разрекламированные всеми средствами искусства и литературы, а серая, незаметная миллионная масса людей в грязных, изорванных, затертых глиной шинельках, стоптанных ботинках, порой голодных и вшивых, с каким-то нечеловеческим упорством бредущих по огненным дорогам. Они безропотно шли в бой и молча умирали, не спрашивая взамен ничего.

Не успели докурить цигарки и прогнать из тела дрожь, как последовала команда:

– Подготовиться к атаке!

И вот, позабыв обо всем, я снова бегу по оврагу.

Рядом послышался хлопок, напоминающий хлесткую пощечину. Повернул голову. Сосед корчится и стонет. В него угодила разрывная пуля.

Я лихорадочно работал лопаткой, как крот, зарываясь в землю. Теперь я знал великую цену этому простому и всем привычному инструменту.

…Как-то сижу на огневой, покуриваю с расчетом. Неожиданно солдаты встали. Я тоже. Обернулся и вижу: приближается старший лейтенант. Какая встреча! Ведь это мой любимый комроты.

Увидев меня и порывшись в памяти, он спросил:

– Букарев?

– Так точно, товарищ старший лейтенант!

– А я тебя в убитые под Пузановской списал…

Не хвастаясь, скажу, что в минометном деле я чувствовал себя уверенно. Не потому, что способности имел, а потому, что был лучше других подготовлен. В основе теории минометного огня лежат геометрия и тригонометрия, необходимые для определения углов и расстояний. А эти дисциплины еще в школе Василий Степанович Чернышов, мой классный руководитель, твердо вбил мне в голову. Научил он и быстрому счету в уме. Видимо, эти качества отличали меня, как наводчика, от тех, кто до этих математических наук не дошел. Старший лейтенант видел во мне не Букарева, а грамотного, хорошо подкованного теоретически и практически наводчика. Теперь он не возмущался и не удивлялся, увидев меня на огневой.

Какая же лютая злоба и ненависть таились в сердце солдат! Как неизмеримо высоко и благородно было беспокойство и забота о судьбе Родины, народа, государства! И как малозначительны мысли о своей собственной судьбе и жизни! Это было вещественным проявлением великого патриотизма народа.

Весна все настойчивее и зримее вступала в свои права.

Не соловьи нас будили - вой и грохот снарядов.

Иногда в небе курлыкали журавлиные клинья, проплывали стаи гусей. С чувством грусти по родному дому мы провожали их, пока стая не скрывалась из виду.

Нередко их путь пролегал над немецкими траншеями, и тогда поднималась стрельба.

С наступлением марта по непонятным нам причинам резко начало ухудшаться снабжение продовольствием и боеприпасами. Нас начал мучить голод. С каждым днем рацион питания сокращался, кончилась горячая пища, не стало хлеба. Перешли на два ржаных сухаря в сутки, но скоро и их не стали выдавать, а заваривали в кухне, делая жидкую, отвратительно кислую и безвкусную похлебку. Из двух с половиной лет пребывания на фронте начало лета 1943 года осталось в памяти как наиболее тяжелое. Мы стали слабеть. Появились вши. С каждым днем увеличивалось количество заболевших так называемой куриной слепотой. С закатом солнца многие из нас полностью теряли зрение. Солдат, вышедший ночью и даже в сумерки из землянки по нужде, был не в состоянии найти обратную дорогу.

Как-то мимо огневой по полю, потеряв осторожность, проехал на повозке ездовой, решив сократить путь. В метрах двухстах от нас земля вздыбилась, и раздался мощный взрыв противотанкового фугаса. Когда земля осела, а дым рассеялся, на месте взрыва не оказалось ни лошади, ни повозчика.

Мы опрометью, обгоняя друг друга, бросились к месту взрыва в надежде найти то, что осталось от лошади. Перед нами еще дымилась огромная воронка, а в радиусе пятидесяти метров валялись окровавленные, перемешанные с землей почерневшие куски мяса, шкуры, кишок и прочей требухи. Повозку разбросало в щепки. Но самое удивительное то, что поразило нас, это сидящий на земле ездовой. Он ничего не соображал, никого не видел и не слышал. Из носа, ушей, рта обильно текла кровь. Глаза тупо и бессмысленно устремились в пустоту. Но он был жив, получив только тяжелую контузию. На войне такое может случиться только один раз. Воистину старик в рубашке родился.
Но нам откровенно было не до старика. Ему полезно было посидеть, чтобы прийти в себя и отправиться в госпиталь. Для него война определенно кончилась. Наши жадные голодные глаза выискивали жалкие останки лошади. Подбирали все, что только можно было съесть. Глядя на нас, прибежали солдаты с других позиций. В считанные минуты просеяли землю по округе, не оставив даже копыт.

Не знаю, знали ли о нашей беде-слепоте немцы. Но, думается, если бы узнали, в одну из ночей, как курятам, оторвали бы головы голыми руками.

Война страшна не средствами умерщвления, а самим правом убивать. Какая разница для человека в том, чем его убивают?

Каждому живому существу жизнь одинаково дорога. Так было, так есть и будет всегда. Человек, пока живет, постоянно борется за нее.

По ожесточению боев и обилию потерь лето 1943 года было наиболее тяжелым. Мы выбивались из последних сил. Позабыли, когда последний раз ели или спали. Наши ряды таяли на глазах. В атаки поднимались теперь не сотни, а десятки солдат.

А приказ суров - только вперед. 

И мы, солдаты, подчинялись этому приказу.

И вот наступил рассвет, возвестив о начале нового боевого дня 7 сентября 1943 года. Старшина еще затемно выдал неприкосновенный запас – несколько сухарей, кусочек свиного сала, по щепоти сахарного песка и махорки, причастил каждого фронтовыми ста граммами. Солдаты набивали подсумки обоймами патронов, засовывали в карманы шинелей гранаты. Все подтверждало правильность солдатских предчувствий.

Вражеские окопы возвышались совсем близко. Раздалось «Ура!» И тут сильный удар сбил меня с ног. В глазах блеснуло, и на какое-то мгновение я потерял сознание, словно провалился в темноту. Пришел в себя, сгоряча попытался вскочить. Острая боль проколола тело, и я вновь рухнул на землю. Только теперь понял, что ранен. Подумал: навоевался Букарев. Наконец и до тебя очередь дошла.

Тело расслабло. Я лежал не двигаясь с полным безразличием ко всему. Рядом в неестественной позе лежал мертвый напарник. С каждой минутой отчетливее начало проявляться место ранения. Боль растекалась от правого бедра. Потрогал. Рука обильно залилась кровью. Я остался один. Вижу: прямо на меня бредут трое раненых. Окрикнул: "Братцы! Лощина заминирована… Идите верхом". Солдаты подошли, сели отдохнуть. Им тоже было не сладко, хотя и ноги целы. Перекурили. Поднялись и пошли дальше на покой, пообещав прислать санитаров.

Медсанбат расположился в лесочке. Смеркалось. Вокруг палаток лежали, сидели, бродили раненые с грязными окровавленными повязками. Каждый терпеливо ждал своей очереди. Наконец врачи добрались и до меня. Укол от столбняка, чистая свежая повязка, и вроде бы легче стало. Лежа на траве, раненые покуривали, делились новостями и подробностями обстоятельств ранений. Здесь я узнал, что в результате предпринятого наступления освобожден Рославль.

Комсорг батальона

В результате успешного наступления трех Белорусских фронтов летом 1944 года была полностью освобождена Белоруссия. Наша 49-я армия пересекла Государственную границу СССР и вступила на территорию Польши.

Большие потери понес офицерский состав, и прежде всего политсостав. Недоставало парторгов, комсоргов, замполитов.

После краткого знакомства в политуправлении получил направление в качестве комсорга стрелкового батальона 330-й стрелковой дивизии.

Когда явился в полк, мой батальон вел бой. Представился командиру. "Ну что же. Раз назначили, значит, назначили… Берись за дело, если проку хватит… Вон видишь высотку? Там роты. Там твое место".

Мне кажется, политработник военных лет чем-то был похож на духовного наставника.
Самым тяжелым делом, что особо глубоко закрадывалось в душу, было изымать у убитых окровавленные, пробитые пулями и осколками комсомольские билеты. Какой-то час-другой тому назад я находился вместе с этим солдатом, и вот от него остался один билет.

Уставших, измотанных до основания, потерявших в боях более трех четвертей личного состава, практически утративших боеспособность, нас сменила новая дивизия, продолжая теперь бои за Нарев. Наша 330-я дивизия была выведена из боев на отдых, пополнение и подготовку к грядущим боям. 

Я был самым молодым из политработников и поэтому с глубоким вниманием прислушивался к разговорам офицеров, их оценкам, разборам выполнения поставленных задач.

Главным объектом моих забот были молодые солдаты, поступавшие из пополнения. Я отлично понимал, что пройдет совсем немного времени и их романтично-приключенческие представления о войне разобьются о ее суровую действительность. Поэтому я стремился всегда находиться с ними рядом и помогать во всем, чем мог, чему самого научила война.

Главным смыслом идеологической, политической работы в народе и особенно в армии было еще более обострить эти враждебные настроения. В нашем обиходе главенствовал призыв: "Кровь за кровь! Смерть за смерть!"

Но когда была полностью освобождена территория нашей страны, встал вопрос: а как должна вести себя Красная Армия, солдаты, офицеры на территориях других государств и особенно враждебных к нам во главе с Германией?

На какую бы тему ни приходилось беседовать или проводить собрания, мы старались внушить солдату его благородную освободительную миссию и вытекающие из нее конкретные задачи. Что мы, русские люди, – гордая и непобедимая нация и не имеем права уподобляться вандалам и варварам.

Для нас, пехотинцев-окопников, вновь начались суровые дни и ночи. Представьте человека в одной худенькой шинеленке на голой земле безжизненного плацдарма, без укрытий, в открытой траншее под ветром со всех четырех сторон, под снегом на лютом морозе.

Военнослужащие немецкой армии были одеты и экипированы несравненно добротнее и лучше. Если на нашем солдате, кроме короткой шинели, все остальное хлопчатобумажная тонкая одежка, парусина, на ногах обмотки и холодные ботинки, а снаряжение из тряпья и кирзы, то немцы с ног до головы были одеты в шерстяное толстое сукно.

В предновогодний час 1944 года

Под вечер вызвал комбат. Зайдя к нему в блиндаж, я удивился. На длинном, сколоченном из нетесаных досок и ящиков столе в ряд стояли алюминиевые кружки, военторговские консервы и все, что смогла приготовить кухня.

В тишине блиндажа трижды по старому ритуальному офицерскому обычаю прозвучало: "Ура! Ура! Ура!" Глухо брякнули кружки. Пошел душевный фронтовой разговор – искренний, простой, добрый.
Наступление не прекращалось ни днем, ни ночью. Днем идут одни части и соединения, ночью сменяют их другие. Главное - не отстать от немцев, не дать им времени закрепиться. Как только смеркалось, в небе начинали рокотать ночные бомбардировщики, а попросту - фанерные У-2, или, как их прозвали, «Кукурузники». Мужчин в небе сменяли женщины.

Мне часто приходилось встречать их. И каждый раз я смотрел на них с любовью и завистью. Ночью они садились за штурвал карликовых самолетов, поднимались в небо, превращаясь в беспощадных мстителей, и направлялись к вражеским позициям. Наша армия стремительно продвигалась по польской земле севернее Варшавы.

Отношения с поляками, по крайней мере с теми, с кем приходилось мне встречаться, складывались сложно и недружелюбно. По всему было видно, что эти встречи с воинами-освободителями не приносили им радости.

Мне не терпелось быстрее попасть на немецкую землю. Посмотреть, какая она. 

И вот эта земля перед нами. Не надо указателей, пограничных столбов, чтобы узнать ее. Добротные, массивные двух-трехэтажные дома под крутыми черепичными крышами. Асфальтированные, бетонные дороги. Я с захватывающим интересом наблюдал за всем окружающим. Как не похоже оно было на наше русское. От всего веяло отчужденностью и настороженностью. Невольно проявлялась какая-то брезгливость. Даже коровы и свиньи казались не такими, как наши, и вызывали неприязнь.
При взятии населенных пунктов создавалось впечатление, что его жители вот-вот перед нашим носом куда-то испарились, провалились сквозь землю. И все указывало на несравнимую с нашей зажиточность. Ноги утопают в мехах, костюмах, изысканных женских туалетах. Все валялось ненужным хламом. Куда могло так дружно, организованно и поголовно подеваться гражданское население? А как хотелось увидеть живого немца. Каков он?

И вот наконец представился случай взглянуть в глаза людям враждующей, ненавистной нам стороны.
На нашем пути лежали пустующие города и села, взорванные мосты и дамбы, усыпанные минами поля и дороги. Обезумев от ярости, в попытках изменить ход событий Гимлер уничтожал собственные ценности, беспощадно расправлялся с солдатами и офицерами, бросая их на уничтожение. Насильственно, под страхом смерти угонял мирных жителей. Он делал все, чтобы оставить после себя безжизненную пустыню, груды развалин, огонь и пепел.

Ранняя европейская весна

Все больше и больше увеличился встречный поток пленных.

Как-то я находился в штабе одной из дивизий, расположившейся на опушке леса. Слоняясь без дела в ожидании очередного приказания, забрел в стоявший неподалеку сарай. Он оказался битком набитым пленными и никем не охранялся. У них был обед. Дружно брякали ложки, котелки, они с жадностью уплетали русский борщ.

При появлении меня бряканье разом прекратилось. Глаза с напряженным интересом впились в русского солдата, видимо, ожидая команды. Только несколько солдат продолжали возиться около раненого офицера, не обращая на меня ни малейшего внимания. Бережно поддерживая его за голову, они старались влить в рот ложку борща. Офицер стонал. 

Я повернулся и молча ушел, чтобы не мешать и без того напуганным людям.

…Как-то мы вошли в только что оставленный немцами населенный пункт, недалеко от Штеттина. Как и раньше, в нем не осталось ни единого жителя. Солдаты разбрелись по домам и складам в поисках чего-нибудь съестного.

Я зашел в стоявший на отшибе коттедж. Прошел по длинному коридору и оказался в большой, шикарно меблированной комнате. И вдруг меня обожгло острое чувство смертельной опасности, настолько сильное, что прошли десятилетия, а я без содрогания не могу вспоминать эти короткие секунды. Меня сковал страх. Казалось, что чьи-то злые глаза впились в меня и вот-вот должно произойти что-то страшное. И тут я заметил, как по плотной шторе внутренней стороны будто кто-то медленно и осторожно чертит тупым предметом снизу вверх.

Скорее подчиняясь выработанному рефлексу, нежели разуму, я нажал на спусковой крючок автомата, разряжая диск по шторе, занавесам, по всему, что могло скрыть от меня опасность. Со звоном разлетелись стекла, зеркала, посуда. Прикрываясь огнем, выскочил из дома.

Услышав стрельбу, подошли солдаты. Во мне дрожала каждая жилка. Ощущение такое, словно только что вынырнул из засосавшего на дно глубокого омута и сделал первый обнадеживающий вздох.

Я пояснил солдатам причину стрельбы. Дом оцепили. В нем по-прежнему было тихо – никаких признаков присутствия людей. С несколькими солдатами осторожно зашли вовнутрь.

Между закрывавшей нишу шторой и загораживающим ее снизу столом с длинной белой скатертью лежал, скорчившись, на боку подросток в военной форме с петлицами СС. Он был мертв. Рядом валялся шмайсер на боевом взводе.

Судьба отпустила нам с ним всего доли секунды для разрешения спора, кому жить, а кому умирать. На этот раз дуэль закончилась в мою пользу. И не моя вина в случившемся. Этот подросток, напяливший на себя форму отборного воина, фанатик, видимо, принадлежал гитлерюгенду. Таких было немало. Даже тогда, когда отгремели последние залпы орудий, от рук таких лишенных здравого разума, напичканных идеями национал-социализма 15 - 16–летних юнцов погиб не один офицер, не один солдат. По своей сути это сущие смертники.

Войска Жукова вели тяжелые бои на Берлинском направлении. Неумолимо близился час долгожданной Победы, но его нужно еще вырвать любой ценой. Времени на передышку не было.

Фронт развернулся на юго-запад

Наша 49-я армия спешно двигалась на юг. Именно в это время я был вызван в политуправление. Там зачитали приказ командующего армией генерала Гришина и члена военного совета о присвоении мне и еще четверым однокурсникам звания младших лейтенантов.

Я был безмерно рад. Наконец-то свершилась мечта далекой юности. Глядя на эти погоны, представился тот длительный смертельно опасный, невероятно трудный путь, который нужно было пройти, чтобы заслужить офицерское звание. Дорогой ценой оно заработано. Для того чтобы одеть эти погоны на плечи, понадобилось пройти по огненным фронтовым дорогам Смоленщины, Брянщины, Могилевщины, Белоруссии, Польши, Восточной Пруссии, Восточной Померании и, наконец, Центральной Германии. Два с лишним года ожесточенных боев, атак, изматывающих походов, пота, крови, неисчислимых потерь. Все это не может сравниться ни с одной академией.

Вскоре состоялась долгожданная встреча с друзьями и знакомыми. Нам было что рассказать, чем поделиться. А полк стал родным домом.

Началась интересная, захватывающая работа. Полк вновь двинулся вперед. Оборона немцев фактически оказалась парализованной, и мы быстро продвигались на запад.

Приказ Ставки и командующего фронтов Рокоссовского – беречь солдата – был не пустой утопией, а реальной действительностью. На всю мощь говорили артиллерия и авиация, при малейшем сопротивлении немцев огнем и громом расчищали нам дорогу.

Мы быстро продвигались к Эльбе, подгоняемые победными сообщениями. Пал гарнизон Кенигсберга. Г.К. Жуков вплотную подошел к Берлину, 1-й Украинский, 1-й и 2-й Белорусские фронты обошли столицу рейха с юга и севера и замкнули окружение. Союзники быстро, по сути, без сопротивления немцев двигались нам навстречу. Во всем чувствовался скорый конец войне.
С каждым километром все заметнее чувствовался финиш. Прекратила полеты авиация. Замолчали дальнобойная артиллерия и тяжелые минометы. Командование принимало меры к тому, чтобы не спровоцировать столкновение с союзниками, на что еще делало расчеты гитлеровское руководство. Ни одна мина, ни одна пуля не должны пересечь той черты, которую прочертили главы государств антигитлеровской коалиции.

Прошли чистый, как парк, стройный сосновый бор, а за ним блеснула гладь полноводной реки.
Это была Эльба – первая река на нашем пути, которую не нужно форсировать силой.

Еще гремел ожесточенный бой на подступах к Рейхстагу, еще лилась кровь в Чехословакии, а у нас на Эльбе воцарился мир. Для нас война закончилась.

События последних дней войны развивались с головокружительной быстротой. Они определялись ни месяцами и неделями, а днями и часами. 30 апреля покончил жизнь самоубийством Гитлер. 1 Мая 1945 года, в день международного праздника, водружено Знамя Победы над поверженным Рейхстагом. 2 мая прозвучал последний выстрел в Берлине.

Вспомним дни на Эльбе!

Уже на второй день после нашего выхода на берег этой реки на ее западном берегу появились американцы. Рослые, молодые, прекрасно обмундированные, в белоснежных белых гетрах – они словно сошли с рекламного щита, а не с поля боя. Похлопывая нас по плечу, заглядывая в глаза, они твердили: "Русс герой! Русс победил!"

А когда мы отвечали, что в победу наши армии и народы внесли равный вклад, они категорически не соглашались, заявляя, что настоящая война была только в России и что только Россия разгромила Германию, а они лишь помогали как могли.

Американцам, видимо, свойственно объективное суждение о происходящем и смелость выражения собственных мыслей. Наше общение с ними было тесным, доверительным и доброжелательным, далеким от всякой дипломатии.

Несмотря на незнание языка, мы свободно понимали друг друга. Гремели бесконечные тосты: "За Победу! За Сталина! За Рузвельта! За Черчилля! За вечную дружбу наших народов! За мир!"

И вот ночью нас разбудила неимоверная стрельба. Это был первый победный салют наших войск и войск союзников в первые часы начала 9 мая 1945 года, возвестившего мир о подписании акта о полной и безоговорочной капитуляции Германии. И я горд тем, что в разгроме немецко-фашистских захватчиков есть и моя крупица солдатского труда, пота и крови.

Март 1988 года.

Так завершил фронтовик Станислав Букарев свое послание времени. Чистое и ясное, как сама его судьба.

Публикацию подготовила Кира КОЧЕТКОВА
Автор: Кира КОЧЕТКОВА
45

Возврат к списку

Студент из Твери стал призером Национального чемпионата WorldSkills Russia 2017
«Третье место в компетенции «Графический дизайн» занял Максим Косточкин, студент Тверского технологического колледжа!» - объявили организаторы очередного победителя финала V Национального чемпионата WorldSkills Russia 2017. За своей заслуженной наградой он не шел – летел. 
26.05.201719:56
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31 1 2 3 4
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию