29 Июня 2017
$59.54
67.69
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Культура26.03.2013

Негромкий народ

Михаил Анчаров поднял Калязин и калязинцев до уровня символа России

С Михаилом Анчаровым, которому 28 марта исполнилось бы 90 лет, я знаком не был, но однажды набрался смелости и написал ему письмо, пригласив на раскопки, которые мы вели летом 1984 года под его любимым Калязином, на Волге близ Никитского. Не получив ответа, расстроился, а через много лет, после его кончины, узнал, что в это время очень болел его единственный сын, маленький Артем, и Михаилу Анчарову было не до переписки. 

Считаю его великим русским писателем и глубоким философом. Думаю, Михаил Леонидович и сам это ощущал, но по причине уникальной самоиронии старался не позволять, чтобы это часто приходило кому­то в голову, а тем более на язык. 

Он родился в семье инженера­конструктора Московского электролампового завода Леонида Михайловича и преподавателя немецкого языка Евгении Исаевны. В детстве параллельно посещал музыкальную школу и детскую изобразительную студию. В 1940 году талантливый юноша начал учебу в Архитектурном институте, а летом 1941­го по направлению райвоенкомата поступил в Военный институт иностранных языков Красной Армии. В 1945­м он был направлен на Дальневосточный фронт переводчиком с китайского, участвовал в боевых действиях в Маньчжурии, награжден орденом Красной Звезды. 

Классика жанра 

После войны Михаил учился на живописном отделении института кинематографии, а затем перешел в художественный институт им. В.И. Сурикова и окончил его в 1954 году. А потом были еще и Высшие сценарные курсы. 

Первую песню Анчаров написал в 14 лет — на стихи Александра Грина, и она понравилась вдове автора «Алых парусов». Во время войны появились и песни на его собственные стихи, которые он исполнял под гитару. Булат Окуджава и Владимир Высоцкий считали его своим учителем и основателем жанра авторской песни в нашей стране. Высоцкий почти никогда не пел чужих песен, но анчаровский «МАЗ», о чем свидетельствуют сохранившиеся записи, исполнял не однажды. 
Классикой жанра стали «Большая апрельская баллада», «Баллада о парашютах», «Маленький органист», «Песенка про психа из больницы имени Ганнушкина, который не отдавал санитарам свою пограничную фуражку», «Ты припомни, Россия, как все это было». А его «Стою на полустаночке в цветастом полушалочке» считается народной песней, и трудно найти человека, который бы думал иначе. Низкий грудной голос Анчарова, тянущий гласные звуки, не спутаешь ни с каким другим. Он выпевает смыслы, как пишет картины: чувствуешь и каждый мазок кисти мастера, и весь создаваемый им образ. 

Его проза не уступает поэзии. Первые рассказы были опубликованы в 1964 году, и последующее десятилетие стало для молодых читателей временем Анчарова, Аксенова, Гладилина и Анатолия Кузнецова. Последних троих система выдавила за рубеж, а Михаил Анчаров продолжал творить на Родине. Мысль об эмиграции вряд ли приходила ему в голову: отчасти, видимо, потому, что он так и не разуверился в романтике переустройства нашего общества на этических началах, отчасти из­за философского восприятия жизни. Он избегал публичности и деклараций, выражая себя в художественных текстах. До сих пор, я думаю, мы не постигли их глубины, и по­настоящему открывать Анчарова придется другим поколениям. Его проза очень кинематографична — и как потенциальная основа фильмов, и по сложности и многоплановости монтажа.

Сапожников как зеркало русской души.

В популярной когда-­то передаче «Театр у микрофона» однажды прошла инсценировка повести Анчарова «Теория невероятности» — и по просьбам радио­слушателей ее транслировали несколько лет не по одному разу. Главный редактор журнала «Юность» наш земляк Борис Полевой писал автору: «Это несомненно Ваш успех. Действительно, очень романтическая, молодая и ясная получилась вещь. Не предвещаю Вам больших похвал в критике. Критика сейчас гугнивая, простудная, высматривает, главным образом, за что бы автора тяпнуть побольнее. Но читательский успех, и в особенности у молодежи, как мне кажется, повесть уже имеет. Очень рад за Вас. Не забывайте нас и в дальнейшем. И, ей­богу, очень неплохи Ваши рисунки. Это редкий симбиоз, когда автор и художник — одно и то же лицо, — причем преуспевающее и дополняющее себя в обоих жанрах».

Фантастическая трилогия «Сода­солнце» и повесть «Этот синий апрель» также покорили сердца молодого поколения шестидесятых. «Самшитовый лес», «Дорога через хаос», «Как птица Гаруда», «Записки странствующего энтузиаста» — каждое из этих произведений становилось большим событием для ценителей литературы. 

Михаил Леонидович умер 11 июля 1990 года. Через два года вышел из печати первый сборник его песен и стихов «Звук шагов», а в 2007 году — «Избранные произведения»: комплект из двух книг + CD (на третий том денег не хватило). 

Сквозным героем анчаровской прозы является гениальный изобретатель Сапожников, уроженец Калязина, в котором прошло детство Михаила Анчарова: каждое лето и в зимние каникулы он жил в лагере электролампового завода, размещавшемся в Троицком Макарьеве монастыре. Михаил прикипел к этому волжскому городу и его людям, подняв Калязин и калязинцев до уровня символа России. Вот отрывки из романа «Самшитовый лес», где он пишет о своем любимом Сапожникове.
«А работал он тогда инженером в Проммонтажавтоматике, в просторечье называемой шарашмонтажконторой широкого профиля, и выезжал по ее указанию в различные места нашей необъятной родины, если там не ладилась какая­нибудь автоматика. Он туда приезжал, беседовал с этой автоматикой по душам, что­нибудь в ней ломал иногда и даже не велел чинить, после чего эта автоматика почему­то начинала работать, и перепуганное начальство пыталось устроить банкет. Но Сапожников от банкетов уклонялся, потому что пил редко и помногу, но это он проделывал один, и к работе это не имело никакого отношения, и к автоматике…

Если говорить правду, то надо сказать, что у Сапожникова была одна странная черта, которая влияла во многом на его резвую судьбу, — он любил доигрывать чужие проигранные партии. Он чинил двери, ремонтировал матрацы, покрывал лаком чужие осыпающиеся картины, доделывал чужие рацпредложения, разрабатывал пустую породу; влезал в чужие запутанные судьбы, и ему казалось, что семь раз отмерить для того, чтобы отрубить, чудовищно мало, и все, что может быть починено, должно быть починено и сможет работать. Короче, он занимался тем, чем занимался крыловский петух, — искал в навозе жемчуг... Но басня не помогала, и снова Сапожников разрабатывал брошенные штреки, танцевал с девушками, которых никто не приглашает, признавал терапию и неважно относился к хирургии. Но зато когда он находил то, что искал, тогда его идеями пользовались без указания источника — и в науке, и, как ни странно, и в искусстве — и, добавив к блюду другой гарнир, выносили обедающим. Сапожников являл собою как бы олицетворенный научный и прочий фольклор. А фольклор, как известно, не только безымянное, но и бесхозное имущество. Сапожников был бесхозным имуществом…»

«Сапожниковы жили как раз посреди короткой улицы. Напротив были избы, а за ними, если глядеть влево, открывался огромный луг, по которому взгляд скользил все дальше, и там глаз упирался в город Калязин, который громоздился на высоком берегу. А великая река была не видна, потому что хотя и низок был левый берег, на котором жили Сапожниковы, а все же вода заливала его только весной, а так текла и текла себе в своем русле, тащила за собой большие и малые водовороты и где­то там, в учебнике географии, впадала в Каспийское море… 

Главное, чем отличался Калязин от любого города нашей круглой планеты, было то, что как в нем, так и в ближайших окрестностях всегда стояла хорошая погода, и имелось всё, что нужно человеку для хорошей жизни. Была черника там в сосновом бору позади огородов, и был хлеб на кухне в деревянном ларе. Был снег зимой, и трава летом, и птицы в небе, и рыба в великой реке и в старице у стен монастыря святого Макария, в котором музей и профсоюзный дом отдыха, и трудящиеся для отдыха кидают кольца на доску с гвоздями. И вот в этом ландриновом краю блаженства и хорошей погоды родился Сапожников. История умалчивает о том, была ли эта погода непременно хорошей для родителей Сапожникова, а тем более для бабушки его и дедушки, либо она была таковой всего лишь для него одного.

В сущности, история даже вовсе об этом не умалчивает. Но почему же, почему, когда Сапожников обращается пронзительным своим оком к тем пожелтевшим временам, его память рисует ему картины буколические и неправдоподобные? Посудите сами. Разве правдоподобно такое, чтобы на протяжении десяти лет жизни человек ни разу не голодал, а только чувствовал постоянно приятный аппетит, не замерзал, а испытывал лишь бодрый физкультурный морозец, не тонул в реке, а нырял с берега или с понтонного моста, соединявшего левую и правую части этого прекрасного города, не был ни разу бит, а всего лишь любовно упрекаем? Остаётся предположить, что либо врет сапожниковская память­сладкоежка, произвольно, как сказал поэт, выковыривая изюм из жизненной сайки, либо Сапожников жил во времена неисторические. Что, однако, вполне противоречит фактам. И можно догадаться, что либо врет Сапожников, рассказывая нам про эти калязинские чудеса кулинарии и метеосводок, либо история для него одного сделала исключение, протекая мимо его персональных берегов…

Калязинцы народ негромкий и житейски трезвый. За всю коллективизацию всего­то один дом и сгорел по левой стороне, и тот был подожжен злодейской рукой купцова внука, балдой и холостяком, помнившим еще дореволюционные свои муки, принятые от учительницы, сапожниковской бабки. Его, может быть, и помиловали бы из уважения к роду Сапожниковых — скопом просили не губить его и тем не усугублять их древнюю педагогическую неудачу, но, как на грех, выяснились еще кое­какие дела, а дела эти были громкие и имели последствия...» 

«Учитель сказал: 

— Ребята, попробуйте сформулировать, каким должен быть, по вашему мнению, самый лучший дом, даже идеальный дом, дом будущего. Ну­ка попробуйте! 

— Зачем? — спросил Сапожников. 

— Сапожникова я не спрашиваю, — сказал учитель. — Конечно, лучше его Калязина ничего не может быть. Это же весь мир знает. 

— Весь мир не знает, — сказал Сапожников. 

— Ну, значит, ты объявишь... урби эт орби... городу и миру…»

И Сапожников объявил об этом городу и миру устами Михаила Анчарова. Только вот в Калязине об этом не знают.


Автор: Вячеслав Воробьев, профессор Государственной академии славянской культуры
31

Возврат к списку

Губернатор Игорь Руденя встретился с молодежью Тверской области
У нас есть хорошая традиция – в День молодежи России глава региона Игорь Руденя встречается с представителями молодежных общественных организаций. Не стал исключением и нынешний праздник, на который был также приглашен заместитель председателя Государственной Думы РФ, руководитель фракции «Единая Россия» Владимир Васильев.
28.06.201722:30
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
29 30 31 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 1 2
Новости из районов
Предложить новость