22 Февраля 2017
$57.86
61.21
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Летопись10.07.2012

Державник, убитый террористом

Одной из наиболее громких жертв Первой русской революции стал граф Алексей Игнатьев.

Кто заказчик?
9 декабря 1906 года после заседания Тверского губернского земского собрания депутаты направились в буфет здания Дворянского собрания. Алексей Павлович Игнатьев и действительный статский советник Кушелев вели непринужденную беседу у столика с сельтерской водой, когда некто, поднявшись беспрепятственно по никем не охранявшейся черной лестнице, зашел за прилавок и пятью выстрелами из браунинга расстрелял в упор гласного губернского земства от Ржевского уезда, члена Государственного совета Российской империи, генерал­адъютанта, генерала от кавалерии графа Игнатьева. Граф умер на месте, а преступник попытался скрыться, но был схвачен, а его попытка самоубийства оказалась неудачной: пуля прошла навылет сквозь мягкие ткани. Придя в себя, он сообщил, что убил графа по приговору и поручению комитета партии эсеров, добавив, что пули были отравлены. Расследование показало, что убийца эсер Сергей Ильинский беспрепятственно прошел в здание Дворянского собрания под вымышленным именем.

Хотя Алексея Павловича похоронили с воинскими почестями в Александро­Невской лавре, мало у кого были сомнения в причастности охранки, а возможно, и людей из окружения царя, к этому покушению на известного державника, не скрывавшего недовольства политикой кабинета Николая II и самого императора.

Алексей Игнатьев родился 22 мая 1842 года в семье потомственного дворянина Павла Николаевича Игнатьева, владельца имения Чертолино в Ржевском уезде Тверской губернии. Отец занимал в разные годы посты петербургского генерал­губернатора и председателя Комитета министров. В 1877 году за заслуги перед Отечеством он был возведен вместе с потомством в графское достоинство. Павел Николаевич мечтал видеть сына Алексея военным, что и определило всю его жизнь. 

Сын об отце
Сын погибшего графа, генерал царской и советской армий Алексей Алексеевич Игнатьев написал известную книгу мемуаров «50 лет в строю», вторая глава которой полностью посвящена отцу, и лучше его никто не рассказал об этом человеке:

«…мой отец уже семнадцати лет от роду окончил Пажеский корпус. Он получил разрешение вместо строевой части сразу поступить в Академию Генерального штаба. После академии отец был назначен в лейб­гвардии гусарский полк… весной того же года, на майском параде на Марсовом поле в Петербурге, Александр II обратился к отцу и, сильно картавя, заявил: «Меня ос’амили мои ку’ляндские уланы. Назначаю тебя команди’ом полка». Оказалось, что курляндцы в знак неудовольствия плохим обращением не ответили на приветствие своего командира полка — родом из прибалтийских баронов. Немецкое засилье в командном составе нередко вызывало подобные проявления возмущения… На лагерные сборы полк ежегодно ходил походным порядком из Старицы в Москву, располагаясь в окрестностях Ходынского поля. Отец всегда водил полк сам, и мать моя вспоминала, с каким девичьим трепетом она смотрела на своего будущего мужа, когда он с трубачами входил во главе полка в имение ее дяди Мещерского — Лотошино. Армейским полком отец командовал дольше обычного срока — свыше пяти лет — и, получив блестящую аттестацию, был неожиданно для себя назначен командиром первого полка гвардейской кавалерии — кавалергардов… В 1882 году он становится начальником штаба гвардейского корпуса. На этой должности отец смог еще шире проявить свои административные способности, реорганизовать лагерь в Красном Селе, снабдив его водопроводом, шоссейными дорогами и придать ему в общем тот вид, в котором он и оставался до самой революции. Отец обладал удивительной памятью и всю жизнь помнил по фамилиям не только вахмистров, но даже взводных унтер­офицеров своего бывшего полка, что меня всегда поражало. В конце жизни он в Питере почти во всех министерствах, дворцах и домах чувствовал себя как дома, так как всюду встречал швейцаров и прислугу из числа рекомендованных им в свое время солдат и писарей».

На службе у России и в оппозиции властям
Алексей Алексеевич подробно описывает, как отец, став генерал­губернатором Восточной Сибири, реформировал тамошнее управление, боролся со взяточничеством и бездельем чиновников, строил дороги, пускал первые пароходы, объединил своими идеями и добросердечным отношением «самых различных людей, начиная от богатеев­золотопромышленников и кончая интеллигентами из ссыльнопоселенцев и скромными офицерами резервного батальона.

В 1888 году Алексей Павлович был назначен киевским, подольским и волынским генерал­губернатором и занимал эту должность восемь лет, после чего переехал в Петербург, став членом Государственного совета и войдя в его законодательную комиссию, в которую военные обычно не назначались. Его сын вспоминает:

«Здесь он столкнулся с политикой Витте, который как­то со свойственной ему грубоватостью заявил, что «достаточно Витте сказать да, чтобы Алексей Павлович сказал нет». Главным объектом противоречий было введение золотой валюты — мера, которую отец считал не соответствующей интересам земледельческой России и облегчающей порабощение русской промышленности и торговли иностранным капиталом. В большинстве вопросов Алексей Павлович оставался в меньшинстве и нередко с некоторой гордостью показывал мне свою подпись в кратком списке меньшинства… Разразившаяся вскоре Русско­японская война тяжело отразилась на Алексее Павловиче, тем более что он постоянно получал известия непосредственно с фронта: в моих письмах­дневниках, пересылавшихся с военным фельдъегерем. Когда я вернулся из Маньчжурии, я застал отца в очень подавленном состоянии. Не одну ночь проговорили мы с ним наедине о внутреннем положении, созданном военным поражением и революцией. Он с болью в душе сознавал ничтожество Николая II и мечтал о «сильном» царе, который­де сможет укрепить пошатнувшийся монархический строй. Кадетскую партию и все петербургское общество он считал оторванными от России и русского народа, который, по его мнению, оставался верным монархии. Банки — как состоящие на службе иностранного капитала — считал растлителями государственности и исключение делал только для Волжско­Камского банка, считая его русским, видимо, потому, что в этот банк не входили иностранные капиталы. Презирая как ненужную уступку манифест 17 октября, он все­таки — с болью в сердце, но и с гордостью — нес государственное знамя при открытии 1­й Государственной думы. «Мы попали в тупик, — говаривал он мне, — и придется, пожалуй, пойти в Царское с военной силой и потребовать реформ». Как мне помнится, реформы эти сводились к укреплению монархического принципа. Спасение он видел в возрождении старинных русских форм управления, с самодержавной властью царя и зависимыми только от царя начальниками областей. Ради этих принципов он был готов даже на государственный переворот… Как далеко зашел отец в осуществлении своих планов – я не знаю. Одно для меня бесспорно: какие­то слухи, может быть, и неясные, дошли тогда до правящих сфер. Отношения с двором и правительством у отца все более портились. Чья­то рука направляла начавшуюся травлю в так называемой бульварной прессе вроде «Биржевки» и «Петербургской газеты». Здесь стали появляться карикатуры на отца как на председателя какой­то таинственной и в действительности не существовавшей «Звездной Палаты». 

Затравили
Алексей Алексеевич жил в Париже, когда в европейских газетах прочел телеграфное сообщение о покушении на отца. Это сообщение оказалось ложным, но пророческим. Возвратившись в Петербург в конце сентября 1906 года, он застал Алексея Павловича постаревшим, усталым и еще более отчаявшимся. Государственный совет потерял для него всякий интерес. «В Петербурге мне делать больше нечего», — говорил он. «Отец подробно рассказывал мне, как на старости лет выставил свою кандидатуру в земские гласные Ржевского уезда и как, будучи выбран председателем контрольной комиссии, работал с двумя старшинами на постоялом дворе над земским бюджетом в двадцать семь тысяч рублей, – пишет сын. Когда он решил баллотироваться в тверские губернские гласные, ему прислали угрожающее письмо с нарисованным черепом и костьми, требовавшее отказаться от своей кандидатуры, «пожалев жену и детей». Зная наперед, что отец мне откажет, я робко предложил сопровождать его в Тверь. «У тебя своя служба», — ответил он. В Твери при отце неотлучно состоял его преданный друг управляющий Григорий Дмитриевич и командированный мною бесстрашный мой вестовой в японскую войну Павлюковец. В письме из Твери, полученном моей матерью уже после смерти отца, он описывал рыжего человека с подвязанной щекой, сопровождавшего его на отдельном извозчике от вокзала до гостиницы, — это был агент охранки. Точно так же лишь после смерти отца я узнал от Григория Дмитриевича, что околоточный, его свояк, стоявший у черного хода дворянского собрания, был неожиданно и против воли снят с поста за час до совершения убийства; местная полиция сослалась на приказ свыше. В помещение Собрания никто из людей, на которых Григорий Дмитриевич возлагал охрану отца, впущен не был — и тоже якобы по указанию, полученному из Петербурга».

Что произошло дальше в тот трагический день, мы рассказали в начале очерка.  

Автор: Вячеслав ВОРОБЬЕВ, профессор Государственной академии славянской культуры
14

Новости партнеров

Loading...

Возврат к списку

Губернатор Игорь Руденя вручил награды защитникам Отечества
«…Слова всем словам в языке у нас есть: Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь» - звучали сегодня в областном драмтеатре хрестоматийные строки Вадима Шефнера. Прекрасные стихи. И все же те, кто пришел сюда в канун Дня защитника Отечества на торжественное собрание могли бы немного с ними поспорить. Для этих людей Родина, Честь, Достоинство, Мужество, не просто слова – смысл жизни.
22.02.201720:17
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 1 2 3 4 5
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию