21 Февраля 2017
$58.1
61.7
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Архив23.03.2010

Взгляд из военного детства

Автор публикации ветеран тверской и российской журналистики Михаил Константинович Сеславин в годы войны жил  деревне Падарки Оленинского района, в полусотне километров западнее Ржева.  Вместе с родными он 17 месяцев – с октября 41-го по март 43-го – находился на территории, оккупированной фашистами.

Автор публикации ветеран тверской и российской журналистики Михаил Константинович Сеславин в годы войны жил  деревне Падарки Оленинского района, в полусотне километров западнее Ржева.  Вместе с родными он 17 месяцев – с октября 41-го по март 43-го – находился на территории, оккупированной фашистами. Ему пришлось увидеть и пережить многое – героизм и гибель наших безымянных бойцов, изуверства фашистских палачей,  предательство власовцев и полицаев. После окончания факультета журналистики МГУ автор шесть лет работал в «Калининской правде», а затем, защитив кандидатскую диссертацию, почти полвека в газете «Сельская жизнь».  В центральной печати опубликовал много статей и очерков на выстраданную им фронтовую тему. На основе этих публикаций Михаил Константинович?Сеславин подготовил?документальную повесть, отрывки из которой мы предлагаем вниманию читателей.
 
Поединок
В нашей деревеньке Падарки, что приютилась в пяти километрах южнее Оленина, на старой ржевской дороге, вражеские разведчики появились погожим октябрьским днем, перед обедом. На мотоциклах подъехали к краю деревни, за которой, за студеной речушкой Разбойня, расположился наш укрепленный район. Поставив мотоцикл за сарайчиком, начали рассматривать в бинокль пролегший перед ними противотанковый ров, опоясанный проволочными заграждениями, и особенно пристально укрывавшиеся за ними безмолвные холмики дотов. Основные наши части, когда фашистские войска стали обходить их с юга, покинули укрепленный район. Это было известно врагу, но сразу сунуться туда он побоялся, опасаясь оставленного заслона.
Неприятельский разведчик, прижимая бинокль к глазам, стоял возле амбарчика. Другой, выглядывая из-за его плеча, спрашивал о чем-то, оборачивался назад и что-то громко говорил. Из-за угла дома, в просвете между ним и старыми яблонями, показался орудийный ствол. Он был направлен в сторону ближайшего дота. Изрыгнув огонь, пушчонка тут же скрылась. Через минуту она выкатилась снова, сделала второй выстрел. И опять откатилась за постройку.
С леденящим душу страхом и в то же время мучимые жгучим любопытством наблюдали мальчишки за маневрами вражеского орудия. В том самом доте, по которому оно било, находился наш знакомый – молоденький боец с рыжим ершиком волос и яркими брызгами веснушек на добродушном лице. «Что будет с ним? И почему он сам не даст залпа по фашистам?» – задавали мы себе эти вопросы.
В последнее время рыжий боец не раз приходил в нашу деревню за молоком. В те дни нескончаемым потоком на восток по старой ржевской дороге тянулись наши отступающие войска. Каждый день, а то и каждый час шли все новые люди, новые части. Но этот солдат появлялся в деревне снова и снова. Видно, он был в числе тех, кто оставался в укрепленном районе, в одном из дотов. Когда боец в очередной раз заполнил две солдатские фляжки молоком, кто-то из мальчишек простодушно спросил: «Дяденька, а вы не уйдете?»
На это неожиданное обращение он добродушно улыбнулся (ему, как я сейчас понимаю, не было и двадцати), но ответил серьезно: «Нет, не уйдем. Будем встречать немчуру».
Чем и как встречать – не уточнил. Да мы и не допытывались, смекали, что это военная тайна. К тому же и сами кое-что понимали, видя, как начиняются железобетонные доты. Мы пытались увязаться за ним, набивались показать самую короткую дорогу, но он запретил строго: «Нельзя». Единственное, что мы смогли узнать, из какого дота он приходил. Даже имени его никто не запомнил, а может, он его никому и не сказал.
И вот с тревожным содроганием видим, как фашисты чуть ли не прямой наводкой стреляют по этому доту, стремясь попасть прямо в амбразуру. А дот, что и говорить, был расположен удачно. Со своего пригорка он сторожил всю западную сторону. Отсюда хорошо были видны близлежащие деревеньки –
и наши реденькие, в один посад Падарки, правее и выше – перекинувшееся через склон Воронино, дальше, за ними – Горки и Спас, а главное – скатывающаяся от них старая ржевская дорога, единственный путь, который вел сюда с запада и по которому сейчас двигалась вражеская колонна. По этой дороге откуда-то издалека стала бить наша артиллерия. Вражеские пушки и минометы в свою очередь начали методично обстреливать укрепленный район, засыпать снарядами каждый дот. Наши отвечали яростным огнем. Бой усиливался с каждой минутой.
Дотошный Колька, мой двоюродный братишка, торчавший на крыльце, увидел, как корректировщики неторопко и грузно начали оседать на землю, срезанные пулеметной очередью. Ответили-таки наши! Пушчонка между тем ударила снова. Поединок продолжался. И вот очередной снаряд попал в цель. Дот замолчал.
Что стало с рыженьким бойцом? Погиб или перебрался в другой дот – тревожно гадали мы. Но, как выяснилось, он после артобстрела не погиб и не отошел со своей позиции. Выполняя приказ, он продолжал сражаться.
От деревни, с огородов, вниз к Разбойне, а там через траншею к безмолвному доту стали скатываться солдаты в мундирах мышиного цвета. Они бежали, почти не пригибаясь. Если бы заговорил пулемет, они, конечно, тут же залегли. Но и прорваться в укрепленный район им оказалось не так-то просто. Вот впереди, на поле, ухнули взрывы. Фашисты, видимо, напоролись на мины. Через Щедрихинское поле, со стороны Воронина, атакующие пройти не смогли – оно было заминировано. Левее высился крутой берег с сильными проволочными заграждениями, который к тому же обстреливался другими дотами. Вражеские солдаты двинулись по узкой лощине, что пролегала между минированными полями, – ее разминировать было не так сложно. Заканчивалась лощина глубокой узкой канавой, по которой можно было кое-как проползти по одному. А от канавы до дота  рукой подать, сотня шагов. Выше, правда, простиралась чистая поляна – ни кустика, ни травинки. Но ведь всего сотня шагов. И вот их-то захватчики до самого позднего вечера не смогли преодолеть. Какая-то незримая сила не давала им пройти. Мертвый, казалось бы, дот, и все вокруг него поливали автоматы, обстреливали пушка, миномет, но безрезультатно. Кто-то продолжал сражаться, уничтожать наседающих гитлеровцев.
Вечером фашисты начали выносить со Щедрихи убитых. Складывали трупы в сарае деда Петра. Когда потом их вывозили хоронить, нагрузили полную, под самый верх, крытую брезентом фуру. Увозили по той же дороге, по которой они прибыли днем, но только уже в обратную сторону. Немцы говорили, что убил их русский снайпер, засевший в доте.
Позднее, после боя, мы побывали на месте схватки, разговаривали с оставшимся в живых лейтенантом, который сражался неподалеку, и живо представили себе, как проходил этот смертельный поединок.
Когда взрывом снаряда разворотило амбразуру и убило пулеметчика, уцелевший боец, второй номер расчета, взял винтовку, ящик патронов и выбрался из дота. Глубокий, почти в полный рост, ход сообщения вел в сторону Разбойни к лощине. На его изгибах были подготовлены огневые ячейки, откуда четко просматривались подходы со стороны деревни. Примерно на половине он остановился, поставил ящик с патронами и приготовился встречать врага. Из дота он захватил с собой пару касок. Одну надел, а вторую поставил в сторонке на бруствер. Боец отлично понимал, откуда полезут враги.
Представляю, как из канавы, рассекавшей минное поле, высунулась крутолобая вражеская каска. Дав автоматную очередь в сторону дота, фашист отпрянул назад. Никто не ответил ему. Через минуту-другую он вскочил и стремительно бросился вперед. Бежал резво, много раз тренированно. Но не успел закончить перебежку, как кто-то невидимый подставил ему подножку, и захватчик ткнулся лицом в чужую, по-осеннему стылую землю. Вскоре показалась следующая каска. Короткая очередь, бросок, и все повторилось снова. За шумом боя (огонь вели и остальные доты) одиночных выстрелов почти не было слышно. Но каждая пуля точно попадала в цель.
Когда на полянке перед окопом валялось уже несколько трупов, наступавшие поняли свою оплошность. Затаились в лощине. Снова заговорила их пушчонка, ударил миномет. Вначале мины рвались где-то за дотом, потом стали ложиться все ближе и ближе. Ямки от взрывов были едва заметны, но многочисленные осколки, с противным свистом рассекая воздух, прочерчивали бороздки по земле и словно острым лезвием срезали все вокруг. Они впивались в бруствер, щелкали, хлестали по пустой каске.
Под прикрытием мин и снарядов вновь приподнялась крутолобая каска. Но едва автоматчик бросился вперед, поливая свинцом на ходу, последовала невидимая подножка. Паренек стрелял без промаха.
Смертельный?поединок продолжался почти до самой темноты. Безымянный советский воин яростно оборонял маленькое поле с ласковым названием Щедриха, поле, каких тысячи у нас, на Верхневолжье под Ржевом, защищал его, как отчий дом, как мать свое дитя.
Трудно сказать, почему боец не отходил. Возможно, ждал, что вот-вот подойдет подкрепление и отбросит врага или последует новый приказ – кто знает. Одно достоверно: он продолжал сражаться. До последнего патрона.
Когда боеприпасы кончились, стрелок распрямился и бросился к доту за новым ящиком. Но тут сзади зашумело, земля посыпалась в окоп. Боец обернулся и прямо за спиной увидел невесть откуда появившегося – обошли-таки! – фашиста. Холодно блеснул, рванувшись сверху, острый вражеский штык…
На следующий день, когда неприятельские войска, обшарив дот и блиндаж, двинулись дальше, в сторону Ржева, мы, отчаянные мальчишки, побежали за «трассу», к окопу, где сражался наш бесстрашный боец.
Стоял ясный солнечный денек, едва ли не последний всплеск угасающего бабьего лета. В деревне еще остро отдавало чужим, непривычным духом.
Никогда не забуду того, что я увидел у разбитого дота на щедрихинском поле. На дне окопа в каком-то неестественном полуобороте лежал заколотый штыком наш знакомый – безусый, совсем еще мальчишка, рыжий боец. Да, тот самый, что приходил к нам за молоком. На груди и спине у него запеклось бурое пятно. Рядом валялась сломанная разъяренным фашистом, нет, не автоматическая, а самая обыкновенная русская винтовка-трехлинейка образца 1893–30 годов. Рядом с убитым и в других нишах рассыпалось множество пустых гильз. Долго пытались найти хотя бы один заряженный патрон, но так и не нашли. А в доте увидели искореженный крупнокалиберный пулемет. Через день снова пришли к этому окопу. Но тела бойца там уже не было. Кто-то из местных жителей похоронил его на щедрихинском поле, которое она так мужественно защищал.
И все эти годы, прошедшие с того трагического дня, мне, как вонзившаяся в сердце заноза, не давала покоя мысль, как узнать имя этого рыжего бойца, воскресить память о нем у родных и близких, друзей по оружию. Был убежден, что наверняка жив кто-то из тех, с кем вместе служил, под чьим началом воевал. Ведь точно известно время и место, где это происходило, воинская часть, которая последней покидала укрепрайон под Оленином.
Нещадная память не давала покоя. Впервые о безымянном герое я написал в школьном сочинении, учась в Холминской семилетке, когда учительница по литературе Антонина Андреевна попросила своих учеников вспомнить самое памятное в их жизни. Потом, много лет спустя, став профессиональным журналистом, я неоднократно возвращался к событиям фронтовой поры, писал о них в центральных газетах. Очерк «Смертельный поединок», опубликованный в газете «Сельская жизнь», вызвал на редкость горячий отклик. Читательская почта извлекала из забытья биографии рыжих сородичей и земляков, без вести пропавших под огненным Ржевом. Здесь сражалась и во многом оставалась безымянной едва ли не вся рыжеволосая Россия.
Удалось?установить,?что доты за Разбойней защищал 908-й полк. Стремясь снять пелену неизвестности с имени героя, его биографии, отправился на традиционную встречу ветеранов полка. И скорбное разочарование – из тех, кто служил там летом и осенью сорок первого, нет никого. Из тысячи человек!
Опубликовав очередной материал, обзор читательских писем «Без вести… погибший», снова обратился в Центральный архив Советской Армии, что в подмосковном Подольске. В конце концов благодаря читательским откликам поиск сузился до одной фамилии – Федор (Теодор) Шмунк. Им оказался обрусевший немец из Омска, призванный в армию весной сорок первого. Это подтвердил и ветеран войны Василий Казаченко из тульского городка Новомосковск, служивший с Федором в одной роте, и родственники Теодора (Федора) из Омска. Однополчане, вспоминал Казаченко, восхищались снайперской стрельбой Федора Шмунка, достоверно называл он и место описанного в очерке боя. Из Омска приезжала сестра Федора, оставила мне его фотографию, которая воскресила в моей памяти облик погибшего героя.
И тут, честно признаюсь, мое журналистское расследование прекратилось. Рассчитывать на публикацию завершающего материала – немец воевал против… немцев, героически спасал советскую страну от нашествия своих соплеменников! – в ту пору и думать не приходилось. Разгар холодной войны, жесткое противостояние с Западом, той же ФРГ, ее неукротимый поиск исчезнувших в плену сограждан… А тут хвала отчаянному немцу, которому впору давать звание Героя.

К своим!
На краю деревни Борки, что в двух километрах от Падарок, возле разрушенного льнозавода, обнесенного колючей проволокой и превращенного гитлеровцами в концлагерь, понуро выстроилась шеренга пленных в обтрепанной красноармейской форме. Изможденные узники зябко месили сыпучий снег, стараясь согреться. Ждали начальство – для важного разговора, сулившего якобы свободу. Наконец из деревни выбежал переводчик, приказал подтянуться. Через минуту подошли двое – щеголеватый немецкий офицер и голенастый власовец.
– Немецкое командование оказывает вам большую честь, – торжественно обратился власовец к пленным. – Оно предлагает вступить в ряды русской освободительной армии, чтобы вместе с доблестными войсками фюрера окончательно разгромить ненавистных большевиков.
Власовец долго и высокопарно говорил об освободительной миссии гитлеровской армии, о безмерной щедрости фюрера к тем, кто сражается против коммунистов, о близкой окончательной победе войск вермахта. Свою речь закончил призывом: «Кто изъявляет согласие, пусть выйдет из строя».
Пленные угрюмо молчали. Уже прошелестела ободряющая весть о событиях под Сталин-
градом, капитуляции там армии Паулюса. Да и здесь, под Ржевом, фронт начал двигаться на запад.
– Может, вы обратно к комиссарам хотите? – язвительно спросил власовец, обводя жестким взглядом хмурую шеренгу.
– А кто нас туда пустит? – насмешливо раздалось оттуда.
Сказано было негромко, но настолько дерзко, что переводчик и власовец опешили.
Щеголеватый офицер вопросительно повернулся к переводчику. Тот рванулся к пленным и приказал смельчаку выйти из строя.
Худенький?красноармеец сделал шаг вперед. Офицер смерил его презрительной ухмылкой: рваная шапка-ушанка, затасканная шинель, разбитые кирзовые сапоги – тоже мне вояка! Боец был молод, хотя из-за мучительной голодухи и давно небритой щетины казался почти стариком.
Офицер и власовец о чем-то заговорили, даже заспорили. Власовец порывался расстегнуть кобуру, чтобы тут же пристрелить строптивца, но офицер властным жестом остановил его и обратился к переводчику.
– Слово немецкого офицера, – переводил тот, – этот безумец может идти куда хочет, никто его не задержит. Но только он сам, если в своем уме, не самоубийца, не сделает этого. Вряд ли он в таком состоянии доберется до фронта. А если – представим себе невозможное – и доползет до красных, там его сразу же расстреляют. Знаете, как с такими поступает СМЕРШ? Особенно когда выяснит, что он добровольно сложил оружие, и мы, немцы, отпустили его с миром…
Офицер сказал о пленном Федоре заведомую неправду. В плен он попал вовсе не добровольно. После ожесточенных боев наши войска в бельских лесах оказались в окружении. Выходили, пробивались, кто как мог. Некоторые двигались в сторону Вязьмы и Сычевки, другие – в направлении Ржева. Гитлеровцы, их прислужники из числа предателей, выслеживали тех, кто пытался вырваться из огненного кольца. Нередко шли на коварные уловки, чтобы выманить окруженцев из укрытий. В такую западню попал и Федор. Фамилии героя, к сожалению, я не могу назвать, хотя узники концлагеря сообщали его полное имя и адрес, как и других расстрелянных, в записке, которую передали местной девчушке Оле Жигуновой. Но дом ее в конце войны сгорел.
…На опушке леса, где укрылись на день пробивавшиеся к нашим окруженцы, двигался отряд в красноармейской форме. Шли четко, даже картинно, с новенькими автоматами, в свежей форме. За ними, не выдерживая строя, шагали изнуренные окруженцы, радуясь своему внезапному освобождению. Старшина, шагавший впереди, зычно взывал:
– Кто живой – выходи! Окружение прорвали! Подкрепление прибыло!
– Наши! Наши! – вторили ему окруженцы.
У тех, кто выходил из леса, оружие сразу же отбирали. «До выяснения всех обстоятельств. В штабе-де разберутся и вернут оружие».
С группой бойцов вышел из укрытия и присоединился к отряду и Федор. Подчиняясь приказу, сдал свою винтовку и «лимонку». Удивился, правда, какое свежее пришло подкрепление. Каким чудом немцы не заметили его. Что ж, на войне всякое бывает. И только часом позже, когда отряд стал подходить к деревне, занятой гитлеровцами, а автоматчики разом превратились в грозных конвоиров, поняли окруженцы, что угодили во вражеский капкан.
Начались допросы: кто комиссар, командир, коммунист? Их сразу же увозили куда-то. Рядовых и тех, у кого были личные счеты с Советской властью, зачисляли во власовские банды. Рядовой Федор не был коммунистом, но в ряды изменников вступать отказался. И был отправлен в концлагерь.
В ту суровую пору это качество наших людей, которое ковало победу, — верность Родине, своему солдатскому долгу — проявлялось особенно ярко и наглядно.
Вовек не забуду, как летом сорок второго отправился я, изголодавшийся мальчишка, в соседнее Сахарово, к своим родственникам в надежде, что там меня по-человечески накормят. Пробирался сухим глинистым берегом противотанкового рва, спешно вырытого год назад. Никуда не сворачивал, опасаясь нарваться на мину. И все-таки не утерпел, направился я к одному доту, который возвышался над другими. Там прошлой осенью мы, досужая ребятня, подбирали оружие, патроны. Подходя к доту, заметил в густом ивовом кусту кучу странного ветхого тряпья. Прежде, я это помнил точно, его там не было.
И тут тряпье зашевелилось, начало приподниматься, обретая человеческое подобие, кое-как прикрытое рваной солдатской формой. Особенно поражало лицо – заостренное, костистое, темное, прямо-таки земляное – скелет скелетом. Много позже, уже после войны, будучи в восточнопрусском местечке Вольфшанце, неприступном логове фюрера, я видел фотографии узников фашистских застенков, сделанные крупным планом, – леденящим взором смотрят на вас само страдание, смерть. Этот был не лучше. Надо было бежать, но я не смог, не смел, ноги словно приросли к земле, что-то сверх моей воли удерживало на месте. И тут скелет глухо спросил меня, но внятно:
– Парень, а в той деревне
немцы есть?
– Нет, – отвечаю ему. – Я только что оттуда.
– А в той? – он показал в сторону фронта, на Высокое.
В те дни немцы яростно бомбили деревушку Холм, которая находилась чуть дальше, – там были наши.
– Говорят, что есть, но точно не знаю. Спрошу.
– И пожевать мне чего-нибудь принеси. Иду вот к своим.
Когда часом позже с черной липкой краюхой – мякина пополам с лебедой – я осторожно подошел к доту, там никого не было. Солдат куда-то схоронился. Я положил краюху у куста и с чувством неведомого мне прежде изумления и страха припустил домой… И потом долго меня не покидала мысль: вышел ли он к своим?..
Из такого же теста был и тот смельчак, о котором я рассказываю.
– Ну, как, не раздумали идти? – спросил его через переводчика щеголеватый офицер.
– Нет, не раздумал. Если, конечно, меня не пристрелят…
Офицер был куда как недоволен. Приехал, чтобы дать напутствие новым воякам Власова, а тут такой конфуз.
– Ну что ж, идите. Только сразу вас не отпустим. Вы голодны, небриты. Вас приведут в порядок, накормят. А насчет «пристрелят» – до того леска – слово офицера! – стрелять не будут…
К вечеру жители деревни Борки увидели, как от льнозавода по глубокому целику, прихваченному хрупкой корочкой наста, в сторону леска, к речонке Пехтеревке, неторопливо направился свежевыбритый солдат в рваной шапке-ушанке и истрепанной шинели. Шел тихо, разморенный – после стольких недель голодания! – обильным обедом, проваливаясь в крупчатый, еще не спрессованный оттепелью снег. Другие пленные не видели, как он шел, – их загнали в концлагерь. Но гитлеровцы и власовец неотрывно следили за безумцем. Смотрели и недоумевали: и что его понесло на верную смерть? Не комиссар и даже не коммунист. Сумасшедший, не иначе! И то подумать – какой судьбе отправился он навстречу? Какие проверки, допросы, лагеря, штрафбаты ждали его впереди?
Сам он этого, похоже, не страшился – свой есть свой. Разберутся. Боялся только услышать рык-команду: «Цурюк( «Назад!»). А пули в спину вроде бы и не опасался – двум смертям не бывать!
До леска оставалась еще добрая сотня шагов, когда фашисты не выдержали, открыли огонь из винтовок. Видно, пытались напугать, остановить, повернуть назад беглеца. Но Федор не остановился, не побежал, не упал, хотя не представляю, как тут не рвануться вперед, не зарыться в снег? Впрочем, какой толк? Ведь если решили расстрелять, то все равно и на лыжах догонят, у деревни Высокое, которую никак не обойдешь, перехватят. Так же размеренно, словно стреляли не по нему, Федор продолжал двигаться в сторону лесочка.
На пути попался высокий сугроб, за которым можно было укрыться. И тут, одолевая его, солдат покачнулся, стал оседать набок. Но еще дважды он вставал, пытаясь перебраться через снежный занос. Потом упал и уже больше не поднимался. Пули со злобным свистом продолжали жалить его, решетили горбатый сугроб, который он так и не перешагнул. А потом сюда выехал и вражеский лыжник, дабы удостовериться, что беглец действительно мертв.
Ночью повеяла поземка и укрыла колючей порошей расстрелянного смельчака.
А земле его предали только в марте, когда вернулись наши.
Автор: Михаил СЕСЛАВИН, Фото: Чернов д. РГАКФД 0-94958
55

Новости партнеров

Loading...

Возврат к списку

В школах Твери ликвидируют вторую смену
В областной столице появится новая школа. Строительство начнется в этом году в рамках целевой программы «Содействие созданию в субъектах РФ новых мест в общеобразовательных организациях». Деньги уже выделены. Федеральный бюджет предоставляет субсидию, почти 276 миллионов рублей. Регион обеспечит софинансирование – более 349 млн.
20.02.201720:48
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 1 2 3 4 5
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию