18 Августа 2017
$59.25
69.65
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
День Победы 19.01.2011

Память об отце жива

Рассказ о жителе города Торжка Юрия Ивановича ЦЫПЛАКОВА.

Память о погибших отцах – наша незаживающая рана, наша постоянная боль. Мы не знаем места их
гибели, не знаем могил, в которых они нашли последнее упокоение. А как бы хотелось придти к этим
священным местам, положить цветы и низко поклониться. Своей смертью отцы спасли нашу жизнь.
Рассказ о жителе города Торжка Юрия Ивановича ЦЫПЛАКОВА.

– Мы с женой, – пишет Юрий Иванович, – в Торжке с 1997 года. А до этого жили в Казахстане, потом – за Полярным кругом. Я же родился в Башкирии в 1937 году в селе Акмурун, где находился крупный конезавод.

Это – моя малая родина. Отец Иван Яковлевич, 1907 года рождения, и мать Елена Семеновна, 1914 года, поженились в начале 30-х годов. До войны они обзавелись тремя детьми: двумя сыновьями и дочерью. Мать была беременна четвертым ребенком, когда началась война. Старшему брату исполнилось шесть лет, мне – четыре года, сестре – два. Вторая, младшая, сестренка родилась в 1942 году в ночь на Крещение. Отец мечтал, чтобы у него было два сына и две дочери. Мечта сбылась, но вот полного отцовского счастья он не испытал – помешала проклятая война. И в моей детской памяти от общения с отцом осталось несколько моментов. Он работал главным бухгалтером на конезаводе. Приносил домой много бумаг, садился за стол, а мы с русской печи наблюдали, как он их разбирал. Как-то одну из бумаг отец подал мне и сказал, что по ней директор может выдать валенки.

Иногда отец нас брал с собой на ипподром, где устраивались конные скачки. Это было верхом нашего счастья. За отцом были закреплены лошадь – кобылица гнедого цвета – и двуколка. Когда он возвращался из командировки домой, я бежал к нему навстречу, он подхватывал меня и сажал в седло впереди себя. Я в это время находился на седьмом небе от счастья. Но недолго оно длилось. Я не слышал голоса диктора Ю. Левитана, объявившего 22 июня 1941 года о вероломном нападении Гитлера на Советский Союз, потому что тогда у нас еще не было радио. Но взрослые сказали, что началась война.

Каждый вечер в каком-нибудь дворе раздавался плач, просто душераздирающие крики, а это значило, что в дом пришла повестка о призыве в армию, на войну. Не обошла война и наш дом. В октябре принесли повестку отцу. Как сейчас помню, изба полна народу. Был сам директор конезавода, и я, конечно, тут же ему подал ту бумагу, что дал отец, и попросил его выдать мне ва-
ленки. А потом была колонна машин: порядка 5 – 7 полуторок и ЗИС-5. Колонну возглавлял мой отец. Мы вместе с матерью обступили отца, он нас нежно обнял. Потом колонна ушла. Мы вернулись домой. Мать лежала на постели прямо в пальто и горько плакала, а мы таскали кусочки сахара-рафинада. Так начиналась наша безотцовщина, затянувшаяся на всю жизнь.

Тяжелое время наступило для нас, но особенно для нашей матери. Она уходила на работу на весь день, а нас закрывала на замок, приходила поздно вечером. Однако мы умудрялись выходить на улицу, усаживались на завалинку и ждали свою мать-кормилицу. Она с работы приносила зерна пшеницы с мусором. Мы его перебирали, очищали, а потом нручных жерновах мололи на муку. Жили впроголодь. Иногда выдавали овсяную муку, из которой мать пекла блины в русской печи. Блины мать давала по очереди каждому, а когда очередь доходила до материного блина, мы свои уже съедали и заглядывали ей в рот. Она отрывали по кусочку от своего блина и отдавала нам. Скоро
она начала пухнуть от голода. Нам все время хотелось кушать, мы плакали, просили есть. Мать в порыве отчаяния, плача, говорила нам: «У меня нечего дать вам есть, ешьте меня, ешьте!». Мы замолкали, тогда она предлагала нам послушать пластинки. У нас были два патефона и много пластинок. Она ручкой заводила патефон, и мы молча слушали. Но вот гора пластинок заканчива-
лась, и мы снова в рев – просили есть. Так продолжалось до тех пор, пока мы, сморенные музыкой и голодом, не засыпали.

Ели лебеду, сушеные картофельные шкурки, конский щавель, полудохлых лошадей, у которых даже кровь не текла, когда им перерезали горло. А раз съели мясо родившегося мертвым теленка, у которого еще мясо-то путем не сформировалось. После такой еды мы чуть не поумирали.
Через некоторое время стали приходить похоронки, и снова в разных дворах стали разда-
ваться плач и рыдания. От отца письма-треугольники приходили редко. Всего их пришло пять штук, и те не сохранились в связи с нашим переездом в Казахстан в 1944 году.

Отец, как говорила мать, воевал под Ельней, Смоленском, на Можайском направлении и подо Ржевом. Из ее рассказов я также узнал, что мама уже тогда, в военное время, пыталась навести справки о судьбе мужа. Зимой 1942 года в соседнюю деревню вернулся в краткосрочный отпуск после ранения солдат.

Мать с грудной дочкой, в сорокаградусный мороз отправилась в эту деревню на встречу с фронтовиком. Дорога была долгая и трудная. По словам фронтовика, он лежал в госпитале в Смоленске вместе с нашим отцом. В тот период вблизи города шли сильные бои. Постоянные бомбежки. Наши войска в срочном порядке покидали Смоленск. Эвакуировался и госпиталь, но
забрали только тех, кто мог ходить. Отец был ранен тяжело в живот и ходить не мог. Он
остался с неходячими.

В Казахстане, в городе Талды-Кургане, жила наша бабушка по матери. Она находилась в
тяжелом состоянии после операции и просила, чтобы мы к ней приехали. Ехали мы целый
месяц. Горя нахлебались немало, пока доехали. Бабушка жила с неродным нам дедом в
землянке, состоящей из двух комнат. Их было двое, да нас появилось пятеро. К тому же с
войны вернулся сын бабушки. Семья увеличилась. Мать приняла решение строить свою
мазанку. Кирпич мы делали с братом вдвоем, а избушку слепили дедушка и мамин брат.
Мать была рада и этому новоселью. Топить печь было нечем, ни дров, ни угля не было.
Использовали торф, который добывали на болоте, что было неподалеку от нас.
Об отце по-прежнему не было известий. Уже закончилась война. Отец не вернулся. В 1947 году мать пошла в Талды-курганский горвоенкомат. На отца не было ни похоронки, ни
извещения как о без вести припавшем. Нам не платили пенсию за него. Мать, обращаясь к горвоенкому, спросила: «Где мой муж, война уже два года как закончилась, у меня четверо детей, как я должна их растить, учить, обувать, кормить? На них государство даже пенсию за мужа не платит». После чего горвоенком, со слов матери, написал извещение «О без вести пропавшем рядовом Цыплакове Иване Яковлевиче», и на нас, четверых, назначили пенсию в размере 260 рублей, да матери платили на работе (она работала няней-техничкой в детской комнате милиции)
225 рублей. Как можно было прожить на такие деньги? Нас надо было обуть, одеть, накормить, учебники и тетради купить, а где взять деньги на все это? У нас не было сменной одежки, и если мать постирает штаны, то приходилось сидеть на печке и ждать, когда они высохнут. Весной, в марте, как только появлялись первые тропинки, мы переходили на «летнюю» обувь, т.е. ходили в школу босиком. А зимой в школе нам давали обувь на деревянной подошве. Грохот в школе стоял
такой, что и сейчас отдается в голове. Наверное, трудно поверить, но я в 1955 году, учась в десятом классе, ходил с осени в школу босиком, а был комсоргом класса. Меня вызвали в кабинет к директору Иванцову Александру Васильевичу, и председатель родительского комитета вручила мне кирзовые сапоги. Слезы покрывали мое лицо. Горечь и обида душили меня. Мне было стыдно и обидно, но я ничего не мог поделать. Председатель школьного родительского комитета Соловьева (не помню ее имя и отчество), мать моего одноклассника Геннадия (он сейчас ученый физик-атомщик), предложила мне, чтобы я приходил к ним домой и у них учил уроки. Его отец вернулся с фронта и в
Талды-Кургане работал секретарем обкома партии. Мы жили в мазанке, а они – в трехэтажном обкомовском доме, в 4-комнатной квартире. У Геннадия я и учил уроки, готовился к экзаменам. Сдал я их успешно, всего была одна четверка по сочинению, по остальным предметам – «отлично». Спасибо и низкий поклон этой семье.

Когда  я уже выучился и работал в органах МВД, мать все время просила меня поискать отца. Я не понимал, зачем? Ведь он же погиб. В марте 1985 года я приехал к матери в отпуск. Она вновь обратилась все с той же просьбой. Вернувшись домой, я написал письмо в Центральный архив МО
СССР, в город Подольск, с просьбой поискать в архивных документах данные о моем отце. Ответ пришел в облвоенкомат г. Джамбула, где я тогда проживал. Из ответа мне стало ясно, что учет моего отца произведен по материалам военкомата г. Талды-Кургана, т.е. по извещению, что показала мне мать весной 1985 года. Вскоре мама умерла. Всю жизнь жила
надеждой, что муж когда-нибудь объявится живой. Всегда говорила: «Хоть бы одним глазком он посмотрел на своих детей, как их я ему вырастила». Но не суждено было этому случиться.

Писал я и в Ленинград, в архив Минобороны по раненым в период войны 1941 – 1945гг. И оттуда ответ неутешительный. Обращался даже в программу ОРТ «Ищу тебя» (сейчас «Жди меня»). Все безрезультатно. На этом мои поиски пока приостановились… Но память об отце до сих пор жива и как кровоточащая рана напоминает, особенно в памятные дни.

Такова безотцовская судьба всех детей погибших защитников Отечества или пропавших без вести солдат. Сейчас мы состарились, сами стали ветеранами. А вот государство о
нас совсем забыло. Никакого статуса нам не определено. Мой брат, окончив пять классов, пошел работать, сестра окончила девять классов, потом курсы кройки и шитья и тоже пошла работать. И только мы с младшей сестрой получили высшее образование. Я учился в пожарно-техническом
училище и свою курсантскую стипендию посылал сестре в Семипалатинск, она там училась в техникуме. А на полигоне в это время систематически проводили испытания атомных бомб. От взрывов постоянно лопались стекла в окнах. Сестра умерла от рака. Умерла от рака и вторая сестра, и все это последствия атомных взрывов.

Я проработал в органах МВД двадцать пять лет, восемь лет на государственной гражданской службе. Пенсию получаю, на мой взгляд, нищенскую. Просто непонятное отношение государства к пенсионерам силовых структур. Мне за свою жизнь не раз приходилось смотреть смерти в лицо, когда тушили пожары, спасали людей и имущество.
Автор: tverlife.ru
10

Возврат к списку

Сомнений нет: Речной вокзал в Твери восстановят
Зданию Речного вокзала, частичное обрушение которого произошло 7 августа, будет возвращен исторический вид. Об этом заявил губернатор Игорь Руденя в ходе общения с журналистами после заседания регионального правительства, прошедшего в минувший вторник.
16.08.201718:54
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
31 1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31 1 2 3
Новости из районов
Предложить новость