27 Марта 2017
$57.42
61.86
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Общество 01.06.2010

Записки лентяя

Кого-то, может, удивит такое название «Повести о жизни». Оно родилось из мысли, что человек есть то, о чем он мечтает. В зрелые годы лентяйничать мне почти не удавалось – случалось и на трех-четырех работах сразу крутиться, да и дел всяких всегда было невпроворот. Но радость бытия полновесной была только в редкие и блаженные часы празд­ности.

Кого-то, может, удивит такое название «Повести о жизни». Оно родилось из мысли, что человек есть то, о чем он мечтает. В зрелые годы лентяйничать мне почти не удавалось – случалось и на трех-четырех работах сразу крутиться, да и дел всяких всегда было невпроворот. Но радость бытия полновесной была только в редкие и блаженные часы празд­ности. Потом, конечно, становилось стыдно и за праздность, и за радость от нее. Иногда мне кажется, что Господь наказал человека не только необходимостью добывать хлеб свой в поте лица своего, но и потребностью постоянно заниматься чем-то сугубо земным. Так что быть лентяем, хотя бы в мечтах, может быть, не так уж и стыдно.

Представленные здесь отрывки требуют небольшого пояснения. Офицерская семья, к которой я принадлежал по рождению, до моих 11 лет кочевала по Карелии и Заполярью. Еще четыре года, пока отец учился в академии, мы прожили в Москве. Эти 15 лет родина была для меня понятием скорее абстрактным. Потом все изменилось. Теперь я думаю, что обрести себя человек может только после того, как душа его поймет, где ее родина. Об этих поисках и речь.

Встреча с родиной

Тверскую землю большинство россиян знает из вагонного окна. Кому ж не доводилось хоть единожды проезжать дорогой, соединяющей две столицы?

Я езживал по ней начиная с трехлетнего возраста. Не подозревая о том, что она моя, впитывал жадными младенческими очами пролетающее мимо неведомое пространство.

Более близкая встреча случилась в 1955 году, на восьмом году моей жизни. Я только что окончил первый класс в крошечном поселке Янискоски на самой границе с Финляндией. На все четыре класса в школе было два десятка учеников. В то лето нас, заморенных авитаминозом заполярных ребятишек послевоенного помета, почти сплошь перенесших рахит и еще кучу инфекций, чьей-то руководящей заботой решено было вывезти с Кольского полуострова на материк, в Россию. Два года спустя нас повезли и вовсе на Черное море, но тогда, для пробы, отправили в Калининскую область – не так далеко, но все-таки не Север. В общем, середина, центр, сердце России. Так я тогда понял эту географию.

По нынешним временам такой подарок детям выглядит необыкновенно щедрым. Но не уверен, что современные родители решились бы отпустить своих малышей на все лето в недоступную даль под чужой официальный присмотр. Тогда решались не раздумывая.

То ли год такой выдался, то ли нам после Заполярья так казалось, но не помнится мне за то лето ни одного ненастного дня. И хоть скучали мы по дому, по родным, но как-то быстро пообвыклись, отогрелись и повеселели. Так что первое в моей жизни тверское лето запомнилось теплом, да еще ласковостью прежде незнакомых взрослых, искренне жалевших нас, маленьких северян, вынужденных жить там, где по своей воле почти никто не селился.

Днем товарищи меня не особенно жаловали, поскольку не был я ни силен, ни ловок, и в играх чаще оказывался побежденным. Но по вечерам, когда в палате тушили свет, меня чаще всех просили «загнуть» что-нибудь, и я с упоением плел разные небылицы, смешные или страшные, компенсируя тем самым свою дневную незадачливость.

Зато среди взрослых я и днем чувствовал себя любимчиком. Даже начальник лагеря – боевой офицер, о военных подвигах которого ребятня складывала легенды, – как-то выделял меня особенно нестрогим, неначальственным взглядом. Помню и большой кусок сладкого пирога, каким угостила меня в особенно горький для нас, северян, родительский день сестра-хозяйка.

За эти три месяца я здорово окреп. Бегали мы весь день босиком, в одних трусиках. Рубашку и сандалии одевали только в столовую. Порядки были нестрогие. Мы часто убегали за территорию лагеря, тайком купались в мелкой и теплой речке со смешным названием Опять или ходили в соседний лагерь «вагонников», который казался необыкновенно богатым по сравнению с нашим, поскольку были в нем карусели, а самое главное – и по сей день снящиеся «гигантские шаги». Канат с петлей, вращающийся вокруг столба, позволял сидящему в этой петле за один шаг пролетать два-три метра. Рожденное «шагами» счастливое ощущение свободного полета хотелось продлевать до бесконечности, хотя чаще получалось – до тошноты.

Хорошо запомнилась экскурсия в Калинин. До этого из городов я видел только Москву и Ленинград, в котором умудрился еще и родиться. Они запомнились воем клаксонов, толпами спешащих куда-то людей, неправдоподобно огромными домами. И вдруг я увидел совсем другой город: тихий, зеленый, нарядный. Нас провели по городскому саду, показали издали дворец, а потом повели к недавно открытому памятнику Афанасию Никитину. Острогрудая ладья над высоким берегом показалась мне тогда воплощенной сказкой. Как остро я позавидовал тем, кто живет в этом городе и может каждый день ходить в парк на берегу реки, крутиться в «чертовом колесе», купаться в Волге, ходить в кино! Мне казалось, что нет на земле места благодатней, чем этот город.

Думаю, не очень-то я ошибся в тех своих младенческих представлениях. Тверская земля действительно почти идеально приспособлена для здоровой жизни и отдыха, а такой не очень большой, но и не маленький город, каким был Калинин середины 50-х годов, действительно куда удобней городов-гигантов. Потому и стукнуло радостно сердце семь лет спустя, когда узналось, что именно в этом городе выпало жить нашему семейству.

И после, объездив едва ли не весь Советский Союз, да еще дюжину стран от Индии до Америки, я так и остался в убеждении, что лучшее место на Земле – здесь, в Верхневолжье. Только сюда и хотелось возвращаться. Только здесь моя бродячая душа чувствовала себя дома.

Но с годами все больше сокрушала меня печаль о том, что уходит, разрушается, изгаживается под напором новой жизни, новых строек и перестроек. И от города, открывшегося мне сначала на излете младенчества, а потом на заре юности, сегодня не осталось почти ничего. Слишком мало, увы, в нас благородной сентиментальности, побуждающей сохранять даже милые пустяки, со временем обретающие цену, сравнимую с невозвратимым счастьем детства.

Моя жизнь в искусстве

На пятый день после переезда из Москвы в Калинин мне исполнилось пятнадцать, а еще четыре дня спустя в моей жизни произошел еще один, едва не ставший судьбоносным поворот.

Я поступил в театральную студию при ТЮЗе. Хотя конкурс был не очень большой и юношей, которых явилось всего трое, не отсеивали вовсе, пришлось пройти все положенные в таких случаях испытания.

Студия была «на общественных началах», свидетельств не выдавала, однако учили здесь тому же, что и в настоящих театральных училищах, то есть мастерству актера, сценическим движению и речи. Два последних предмета давались без труда: я с удовольствием танцевал, фехтовал, прыгал головой вперед, бегло тараторил скороговорки и произносил на одном дыхании длиннющие стихотворные фразы. А вот мастерство самого лицедейства – все эти этюды, принуждающие изображать чуждые мне чувства и состояния, – решительно не давалось.

Студию, как и театр в целом, возглавляла Лидия Александровна Ящинина – сухопарая пожилая дама с очень язвительным и властным характером. Появилась она в театре недавно, сменив на посту главного режиссера человека со звонкой фамилией Маршак. Круглолицего седого старика, находившегося в родстве с любимым детским поэтом, я видел лишь однажды. Как обычно, я не очень интересовался, в результате какой именно шумной истории основатель Калининского ТЮЗа оставил свой пост. Ящинина о нем никогда не вспоминала. Ее вообще отличала необычная для театрального мира сдержанность в выражении каких-либо эмоций.

Надолго запомнился мне один преподнесенный ею урок.

Как я уже говорил, самым трудным делом для меня было придумывание этюдов. И даже не столько придумывание, сколько их исполнение, во время которого я совершенно терялся и чувствовал себя полным дураком. Но однажды мне в голову пришла идея, реализация которой, как я надеялся, должна была меня полностью реабилитировать. Натолкнула меня на нее кампания борьбы с абстрактной живописью, которая как раз в эту пору разворачивалась в советской прессе. Абстрактные картины я видел однажды на французской выставке в Москве, впечатления они на меня не произвели никакого – ни плохого, ни хорошего – и даже не особенно заинтересовали. Однако злоязычные насмешки эстрадных юмористов над бедными абстракционистами казались забавными. Вот и решил я повторить такого рода насмешку, изобразив творческий труд художника-абстракциониста.

Надо сказать, что во время исполнения этого этюда мной овладело нечто вроде вдохновения. Я исступленно бросался на воображаемый холст с воображаемой кистью, метал в него баночки с краской, размазывал потом эту краску башмаком, который тут же, чтобы никто не сомневался, что это действительно башмак, «снимал» с ноги. Закончив свой труд, я ожидал если не взрыва восторга, то хотя бы одобрительных реплик. Вместо них в воздухе повисло тягост­ное молчание. Его нарушил мой единственный сверстник Виктор. «Сразу видно, что человек читал доклад Ильичева», – произнес он с ухмылкой. Больше никто говорить не захотел. И тогда Лидия Александровна скрипучим, как мне показалось, голосом произнесла несколько фраз, смысл которых мне был не очень ясен из-за малопонятного слова «конъюнктура», которым она припечатала мой творческий порыв. Убитым голосом я попросил разъяснить, что означает это слово. Лучше бы я этого не делал, поскольку разъяснение наполнило меня удушающим стыдом. Больше я с этюдами не вылезал вообще.

Юрий Николаев – второй режиссер, также ведший у нас занятия по актерскому мастерству, – во многом был противоположен Ящининой. Если она требовала от студийцев прежде всего точности и достоверности в изображении простейших ситуаций, то Николаев ждал от нас какого-то невероятного кипения страстей, предлагая представить себя то в клетке с тигром, то у гроба любимого ребенка. Справедливости ради надо сказать, что предлагал он такие ситуации только тем, кого считал талантливым, – например, Л.Васильевой, действительно прекрасной актрисе, блиставшей тогда в «Аленьком цветочке» и в «Тристане и Изольде». Но и у нее получалась такое, на что и смотреть было неловко.

Был среди нас один рабочий парень – удивительно некрасивый, много ниже меня ростом и едва ли не бездарнее. Но трудяга необыкновенный: придумывал какие-то заковыристые этюды, что-то изображал с невероятно серьезным видом. Он очень хотел стать актером, хотя как-то признался, что не представляет, как прожить на актерскую зарплату, которая была меньше той, что на заводе получал ученик. Впрочем, мне, имевшему три рубля в месяц на карманные расходы, пятидесятирублевый актерский заработок виделся достаточной суммой, хотя и расходящейся с представлениями о сказочной артистической жизни.

За пределами сцены она мне сказочной, кстати говоря, и не виделась. Потому и интереса к закулисью, к извечным актерским сплетням не было. Но то, что происходило на сцене, казалось мне чудом. Как, каким образом эти обыкновенные, часто не очень умные и даже смешные люди на моих глазах творили совершенно новую, необыкновенно волнующую меня жизнь, оставалось загадкой.

Я и по сей день, признаться, не знаю, какова природа актерского дарования. В пору заведования областной культурой я услышал от одного из главных в ту пору театральных чиновников в Министерстве культуры фразу о том, что артисты – это дети, причем дети испорченные. Фраза во многом соответствует моим собственным впечатлениям от общения с многими актерами – в том числе и безусловно талантливыми. Конечно, искренне играть могут только дети – или те, кто способен не выходить из детства. Возможно, в этом и кроется загадка актерской природы.

Я же в те свои пятнадцать лет оставаться ребенком решительно не желал. Потому и шансов на артистическую карьеру у меня не было. Впрочем, осознал я это далеко не сразу.

От той поры осталось у меня лишь одно радостное воспоминание – об однажды пережитом восторге, подлинном упоении, которое не уничтожалось и некоторой курьезностью ситуации. Связано оно было с единственным моим выходом на профессиональную сцену.

Это случилось на одном из первых представлений «Тристана и Изольды». По ходу пьесы разгневанный отец отдавал красавицу Изольду мерзким прокаженным. Вот их-то как раз и не хватило на том спектакле, в гуще которого я, срочно снятый с занятий и поспешно загримированный, вдруг оказался. Но нет, то был уже не я, не тот скромный мальчик, тоскующий от невыразимости переполняемых его мыслей и чувств. Это было какое-то иное создание, перевоплотившееся под густым гримом в нечто абсолютно отвратительное, ощутившее себя скопищем всей грязи, всех пороков человечества. Это ощущение нарастало во мне по мере приближения к сцене. В тот же момент, когда из темного закулисья я вдруг шагнул в ярко освещенное пространство, угадывая за темным провалом тысячеглазую, немую, готовую к восторгу толпу, меня самого охватили такой восторг и такая ярость ко всему светлому, нежному, прекрасному, что о себе «настоящем» я совершенно забыл. Это было тем легче, что игравшая Изольду Люда Васильева – восходящая тюзовская звезда и одновременно мой товарищ по студии – была по-настоящему хороша в тот момент… И я, словно обрадовавшись возможности выплеснуть из себя все самое злобное, страшное и мерзкое, сладострастно выл, сотрясаемый почти подлинной судорогой, и тянул к Изольде скрюченные пальцы, наслаждаясь их безобразием.

Полноте перевоплощения способствовало и то, что на этом спектакле я оказался впервые, и не имел даже понятия о том, что должно было произойти дальше. Поэтому, когда изображавшие «простой народ» актеры, среди которых было немало знакомых лиц, бросились на защиту Изольды, я отбивался от них совсем не шутейно. Меня буквально утащили со сцены, и, только оказавшись в прохладном и скрытом от света рампы полумраке, я начал приходить в себя, медленно постигая суть только что происшедшего.

– Прокаженные-то сегодня каковы! Экий всплеск эмоций! – услышал я ядовитый голос актера Тейха, игравшего в «Тристане» шута.

Больше никто ничего не сказал. Но для меня было достаточно. Это было признание, это был успех – максимально возможный при моих способностях. И я многое бы дал за то, чтобы он повторился.

Сергей ГЛУШКОВ

10

Возврат к списку

Вода идет | Тверской регион готов к прохождению весеннего паводка
Лед на реках Верхневолжья вот-вот тронется. Паводок – дело серьезное, встречать его надо во всеоружии. И, как сообщают в оперативном штабе Главного управления МЧС России по Тверской области, к нему уже готовы и люди, и техника.
24.03.201722:44
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31 1 2
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию