20 Октября 2017
$57.57
67.93
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
Тверская сага 01.06.2010

Загадка художника

О Всеволоде Солодове написано немало. Да и сам он в непередаваемо своеобразных миниатюрах-воспоминаниях сумел рассказать о себе многое. Но вся штука в том, что едва ли не в каждой публикации обнаруживается какой-то другой Солодов, порой сам на себя не похожий.

О Всеволоде Солодове написано немало. Да и сам он в непередаваемо своеобразных миниатюрах-воспоминаниях сумел рассказать о себе многое. Но вся штука в том, что едва ли не в каждой публикации обнаруживается какой-то другой Солодов, порой сам на себя не похожий. Если же учесть, что художник вообще живет не как все, – настолько, что кажется, будто он из другого материала сделан, – то загадка художника предстанет еще более непростой. Расспросив как следует Всеволода Сергеевича, убедился: материал все тот же – время и ближайшее окружение. В их сочетании и попробую отыскать разгадку его необыкновенности.

Русалки на простынях

Свой первый гонорар Всеволод Солодов получил в 1943 году в Мурманске, где он приловчился расписывать настенные ковры на простынях заказчиков. Писал он модных в ту пору лебедей и русалок, а было ему всего 13 лет. Но что такое голод, побои и смертельная опасность, он успел узнать в полной мере. Свои детские мытарства Солодов весьма талантливо описал как в уже упомянутых миниатюрах, так и в мемуарном очерке «В нашу школу бомба не попала», более десяти лет назад напечатанном в журнале «Русская провинция». Не буду его пересказывать, отмечу лишь удивительную способность Солодова рассказывать о поистине страшном, порой даже кошмарном (как, например, о том, как он в шестилетнем возрасте провалился в оттаявшую могилу или как во время войны его одевали в морге, отдирая от трупов примерзшую одежду), не теряя присущего ему мягкого юмора.

Его детство не было золотым. Можно сказать, что детства вообще не было – слишком много жестокости, нищеты, горя выпало на его юные годы. И когда видишь нынешние солодовские пейзажи, наполненные какой-то удивительной мягкостью, теплотой, нежностью, невозможно поверить, что их создатель лет до семнадцати вел жизнь вечно голодного волчонка, всегда готового к отпору и носившего за пазухой то наган, то нож.

И происхождение Солодова совсем необычное: дворянско-крестьянское.

Сам он считает, что главную человеческую основу в него, как и в трех его братьев, заложила мать. Ираида Ивановна была настоящей дворянкой – безукоризненно воспитанной, прекрасно образованной, свободно владевшей тремя языками и уже в советское время сумевшей получить два высших образования – медицинское и инязовское (инязами, кто не знает, называли институты иностранных языков). Имение Серебрянниковых, ее родителей, находилось в Ярославской губернии, где-то между Рыбинском и Угличем. Семья была большой (шестеро детей) и богатой. Однако отношения с крестьянами были такие, что, когда вскоре после революции лихие головы задумали сжечь их усадьбу, крестьяне этого не позволили. И хотя все имущество реквизировали, богатейшую библиотеку младшему поколению Серебрянниковых разрешили вывезти. Так что с шестой ее частью юный Сева успел познакомиться – правда, весьма поверхностно, поскольку в 1942 году все их имущество сгорело вместе с домом. Там же сгорели и фотографии старой усадьбы – большого белого дома с колоннами, на фоне которого расположилась на скамейке большая семья вместе с гувернантками, комнат с красивой мебелью и люстрами, нарядных, чистеньких детей. Сама усадьба тоже сгорела в 1929 году, успев побывать домом отдыха для трудящихся Ярославской губернии.

Из этой же губернии родом был и Сергей Алексеевич Солодов, отец художника. Дед Алексей Солодов был рожден крепостным семьи великого народолюбца Некрасова, и в некрасовском имении Карабиха заведовал, как и его предки, солодовней (отсюда, видно, и пошла фамилия Солодовых). Но не этим же обстоятельством можно объяснить брак бывшего батрака с дворянской дочерью, да еще в самую лихую революционную годину! Известно, правда, что познакомились они во время Первой мировой войны, на фронте, где Ираида Серебрянникова служила сестрой милосердия.

Летом 1918 года в Ярославле, где служил Сергей Солодов, вспыхнул антибольшевистский мятеж. Как-то не очень охотно участвовал он в подавлении восставших земляков. Возможно, даже сочувствовал им. (А мой дед Евлампий Ширяев, участник того мятежа, может, потому и уцелел, что такие, как Сергей Солодов, не слишком усердствовали.) Во всяком случае, с тех самых пор Солодов-старший оказался у советской власти на подозрении.

Возможно, именно по этой причине, уже обрастая семьей, он все время менял место жительства. И тот факт, что перед рождением своего третьего сына Всеволода он с семьей оказался в Ржеве, можно считать чистой случайностью, если бы не оказался этот факт для самого Всеволода поистине судьбоносным. Став словно бы ненароком тверским уроженцем, он вернулся на тверскую землю спустя четверть века, чтобы остаться здесь уже навсегда.

Утраты

В Мурманске они оказались в 1933 году. Спустя еще год у Солодовых родился четвертый сын – Игорь. Раньше даже примета такая была: если много мальчишек рождается – это к войне. Она не заставила себя долго ждать – сначала совсем близкая финская, а вскоре и Отечественная. Но Солодовы успели наполовину осиротеть еще раньше. Летом 1939 года умер их отец.

Ему было всего 42 года. Замк­нутый, молчаливый, вечно занятый работой (он был бухгалтером в порту), Сергей Алексеевич так и остался загадкой для своих сыновей. Можно предположить, что он не хотел обсуждать с ними ту жизнь, которая их окружала. Они могли спросить, почему, например, был репрессирован муж его сестры Анны, кадровый военный. Тетя Аня жила вместе с ними, и о муже тоже не вспоминала. О его судьбе и без того напоминала тюрьма, находившаяся прямо рядом с их домом. Забор с колючей проволокой, вышки с охранниками были частью их повседневного пейзажа, от которого было просто некуда деться.

Всеволод Сергеевич считает, что в ту пору отец просто ждал ареста, от которого его спасла только смерть. В порту ему доводилось иметь немало дел с иностранцами. Из-за этого он даже выучил с помощью жены английский язык. В те времена гибелью грозили и куда меньшие «прегрешения». А у него еще был брат-художник, когда-то учившийся в Париже и расстрелянный в годы гражданской войны, жена-дворянка, зять-арестант. При таком «наборе» жизнь на свободе могла продолжаться только по чьей-то оплошности, которую в любую минуту могли исправить. Сколько нужно было иметь сил, чтобы выносить такое ожидание?

Весть о смерти отца застала Севу, можно сказать, на родине: в деревне Свинухи, под Ржевом, где они с Игорем гостили в доме Нюры Горячевой, их домработницы. С того дня Нюра перестала брать плату с их матери, и без того мизерную. Жила с ними просто как член семьи.

Олег, самый старший из братьев, в том же году поступил в военное училище в Петрозаводске. Он успел его окончить к началу войны, которую прошел в качестве авиационного техника. Добрый, умный парень, всегда в школе и в училище бывший отличником, служил также честно. Однажды ему даже довелось участвовать в захвате немецкого самолета, по ошибке севшего на наш аэродром. Но ни наград, ни повышений за всю войну так и не получил. И даже медаль «За Победу над Германией» ему почему-то не досталась. (Заметим в скобках: умение увиливать от наград у Солодовых, видимо, родовое. Всеволод, будучи уже весьма известным художником, упорно отказывался от всяких представлений к почетным званиям и наградам. В 1999 году ему присвоили-таки звание «Заслуженный художник России», но он себя «виновным» в этом не считает.)

Второй из братьев, Вадим, на фронт отправился добровольно. Всеволод, надо сказать, на фронт отправлялся аж трижды, но его, как малолетку, всякий раз ловили и отправляли назад – эту эпопею он подробно описал в уже упомянутых воспоминаниях. Вадиму «повезло» – он был старше и после недолгого обучения стал связистом. Жизнь связиста на фронте редко бывает долгой. Он погиб в 1943 году, под Смоленском, от прямого попадания снаряда. Так что и хоронить было нечего. Похоронка пришла к матери в недалекую от смоленских краев Свинуху, где она временно обитала с младшими сыновьями.

Потом снова был почти полностью разрушенный авианалетами Мурманск, где Ираида Ивановна работала врачом-патологоанатомом, и послевоенный голод, уложивший в больницу с дистрофией сначала мать, а потом и Всеволода. К тому времени он чувствовал себя почти главой семьи. Не буду повторять, как он добывал жилье для семьи, написав самому Михал Иванычу Калинину, как зарабатывал уже не только коврами из простыней, но и вполне законным изготовлением вывесок. Главное качество, выработанное в нем этой голодной порой, состояло в постоянной готовности работать, полагаясь во всем на себя и свои руки. А руки эти умели к тому времени уже многое: и печь сложить, и дом отремонтировать, и всякий съедобный корешок в лесу отыскать, и много еще чего, не говоря уж о способности рисовать чем угодно и на чем угодно.

Эта главная страсть и привела его в 1947 году в Ярославль, в художественное училище. А весной 1948 года надорвавшаяся от бед, голода и болезней дворянская дочь Ираида умерла, и ее 18-летний сын Всеволод оказался полностью предоставлен собственной судьбе.

Художник и деньги

Лишь несведущий человек полагает «жизнь в искусстве» легкой и светлой. Для Солодова она поначалу складывалась такой же голодной, как и в детстве. Московские родственники предложили ему перевестись в столичное художественное училище. Это было совсем непросто. Еще труднее было выживать в послевоенной Москве, не имея ничего, кроме крошечной стипендии. Немного помогал старший брат – присылал время от времени по сто рублей. Столько же приходилось платить за угол. Питаться приходилось на 24 копейки в день, а буханка хлеба стоила около рубля.

Семья дяди Шуры Келейникова, бывшего полковника царской армии, жила весьма скудно, так что обременять их Сева не мог. Дядя Шура, кстати, тоже был причастен к художеству: во время войны он был главным маскировщиком Москвы. Что, однако, не мешало ему постоянно ожидать ареста «за проклятое прошлое». Однажды его вызвали куда-то «наверх», и он задержался надолго, так что дома решили, что его точно арестовали. А, оказалось, ему орден Ленина вручали за те самые маскировочные работы.

В те времена такие броски «из грязи в князи» (а еще чаще наоборот) были нередки. Вот и Всеволоду на последнем курсе сказочно повезло. Пришел в училище генерал из Генштаба – заказывать какие-то особые плакаты, очень секретные, для обучения разведчиков. Сева взялся за работу и наклепал, как сам выразился, этих плакатов довольно много. Через месяц предложили явиться за гонораром. Подают ведомость, а в ней цифра, два ноля в которой кажутся художнику явно лишними. И он даже заикается об этом. Но оказалось, что платил Генштаб по расценкам худфонда, да еще с надбавкой за секретность. Вот и набежало.

На эти деньги Всеволод женился. Жену свою (первую) Солодов, можно сказать, увел у одного известного режиссера, невестой которого она считалась. Ее отец работал заместителем министра и отдавать дочь нищему студенту никак не хотел. Но пришлось.

Как-то все вдруг стало удаваться Всеволоду – даже то, о чем прежде и не думал. Жена-красавица, да еще «из высших сфер», деньги, престижная работа, успех – все это пришло на смену полунищему голодному существованию, не изменив, однако, самого его смысла, который состоял только в одном – в занятии любимым делом. Этим делом для него на долгие годы стала работа театральным художником.

Константин Сергеевич Станиславский говорил начинающим актерам и режиссерам: «Если можешь уйти из театра – уходи».

Солодов из театра уйти смог, но только через 17 лет.

15 из них прошли в Калининском драмтеатре. Ушел без сожаления, хотя успел познать сладость сценического успеха. Публика редко отмечает работу художника, а уж чтобы после премьеры его вызывали на сцену – такое случается чрезвычайно редко. В театральной карьере Солодова такое было не единожды. Причем после первого раза разъяренный исполнитель главной роли – заслуженный артист, между прочим, – ввалился в комнату 23-летнего художника и с воплем «Ты, сукин сын, я тебя сделаю!» долго гонялся за ним по всему театральному общежитию.

Что ж поделаешь, артисты – народ ревнивый.

Вообще-то из 82 своих театральных работ по-настоящему хорошими Солодов считает пять-семь. Советская драматургия 50-х годов строилась преимущественно на скудной производственной тематике и конфликте хорошего с «еще более лучшим». Когда декорации 1-го акта – партком, 2-го – цех, а

3-го – квартира главного инженера, художнику разгуляться особенно негде. Но солодовские работы все равно были заметны. Он имел славу одного из лучших театральных художников России, эскизы его декораций покупал театральный музей имени Бахрушина. Чего бы еще, казалось?

А ему было мало. Только не денег. О деньгах, кстати говоря, Солодов очень интересно рассказывает. По его словам, было время, когда получал он больше не только 1-го секретаря обкома, но и самого Н.С.Хрущева. Официальная зарплата последнего была 750 рублей, а Солодов зарабатывал до 900 (рядовой актер, заметим, получал 50–60 рублей). Оставив театр и занявшись собственно живописью, Солодов скоро стал довольно модным художником, картины которого охотно и за хорошие деньги продавались в Москве. И вот однажды в худфонде выдают ему столько денег, что они влезают только в большую сумку. И вот едет он с этой сумкой в метро («Почему не на такси?» – спрашиваю, а Солодов смеется: «В голову не пришло»). Там – давка: ручка у сумки оторвалась, и ремешок на босоножке художника – тоже. А он и не знает, то ли босоножку ловить, то ли сумку уплывающую. Потом сумка все-таки вернулась. Он ее в охапку – и на электричку в Калинин.

Деньги, надо сказать, в те времена тратить было особенно не на что. Квартиру не купишь, с машиной проблем больно много. Так и лежали эти деньги на сберкнижке, пока не пропали в начале 90-х.

Неутоленность

О том, что Солодов – трудоголик, говорят и пишут все, кто его знает. Да и сам он на пороге своего 77-летия говорит:

«У меня тут заболело что-то, так я к палитре подхожу, поработаю – и хорошо». От пяти до семи тысяч картин и этюдов – кто из художников может похвалиться такой плодовитостью? А театральные работы? А интерьеры, деревянные скульптуры, мебель собственного изготовления (другой у художника почти нет)?

Но ему и этого мало. Как-то вдруг выяснилось, что Солодов – чистейший пейзажист, лирик, работающий в русле традиционного русского реализма, несколько лет был еще и абстракционистом! Да еще в те годы, когда слово это было абсолютно ругательным и звучало почти так же, как «изменник родины». По словам самого Солодова, «заболел» он абстракционизмом, побывав в Париже, в знаменитом Центре Жоржа Помпиду. Вольный, «природный» пробег растекающейся по ровной поверхности краски приобретал удивительные, неповторимые очертания, полные особой, завораживающей красоты. Сколько таких абстрактных полотен им создано, Солодов не помнит. Почти все раздарил друзьям, знакомым. Его «прорабатывали» в Союзе художников, отчасти даже радуясь, что есть кого прорабатывать – не всякое областное отделение могло похвастаться своим абстракционистом. Сейчас всякого рода формальные поиски весьма в моде, но Солодову они теперь неинтересны. Его душа купается в русском, а чаще всего в нашем тверском пейзаже и другого не ищет.

Чувство природы у него необыкновенно глубокое. Прийти к этой глубине совсем непросто. Наблюдательность, даже самая острая, ее не дает. С природой надо слиться, надо жить ее жизнью, как живут звери. И такой путь Солодов тоже изведал. В 1960 году он прошел тяжелейшим маршрутом через Полярный Урал до реки Печоры. Мне знакомы те места по прежней геологической работе, помню я и особый воздух русского Севера, и особую, суровую его красоту. Проникнуться ею в полной мере можно лишь на грани жизни и смерти, и Солодов, судя по тому, что он рассказывал об этом путешествии, был к этой гибельной грани весьма близок.

Широко до безмерности то пространство, в котором художник обретает свое понимание жизни. Потому-то по природе своей художник всегда бродяга, и Солодов не исключение. А свое самое полное выражение эта жизнь находила, может быть, в деревне Дорошкино, где у художника долгие годы был дом. И он все знал об этой деревне и о ее жителях и, наверное, может рассказать о них не меньше, чем о театре. Самое же главное в его жизни – это неутоленная жадность. Его все так же влечет к труду, к природе и к людям. Это та жадность, которая перетекает в удивительную душевную щедрость, составляющую истинную сущность художника Солодова.

Автор: Сергей ГЛУШКОВ
106

Возврат к списку

Тверские участники отличились на ВФМС-2017
Более 25 тыс. участников из 185 государств, 5 тыс. волонтеров, 200 общественных послов… На неделю Сочи превратился в центр мирового молодежного движения.
19.10.201721:08
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
25 26 27 28 29 30 1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31 1 2 3 4 5
Новости из районов
Предложить новость