27 Мая 2017
$56.76
63.67
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Тверская сага01.06.2010

Венский вальс

Вот ведь как бывает: вырос человек на берегу одной русской реки, большую часть жизни прожил на берегах другой, прошел со своей страной через многие лихо – и всю эту долгую трудную жизнь мечтал о стране совсем другой: о неведомой и потому прекрасной – Австрии, родине своего отца.

Вот ведь как бывает: вырос человек на берегу одной русской реки, большую часть жизни прожил на берегах другой, прошел со своей страной через многие лихо – и всю эту долгую трудную жизнь мечтал о стране совсем другой: о неведомой и потому прекрасной – Австрии, родине своего отца.

Трубач

В 1895 году в семье венского почтового чиновника Франца Полака родился сын Фридрих. Может, и были по этому поводу какие-либо знамения, предвещавшие трудную и горькую судьбу мальчику из вполне благополучной семьи, но история об этом умалчивает. Пока же мальчик подрастал, проявляя немалую любознательность и врожденную тягу к музыке, которой на родине вальса трудно кого-либо удивить. Из всех звуков, наполнявших радостную Вену, более всего волновал его призывный голос трубы. Первым из композиторов, как известно, открыл ее возможности мантуйский капельмейстер и первый оперный классик Клаудио Монтеверди, творец так называемого «взволнованного стиля».

Но в начале ХХ века беспечных венцев более всего волновала оперетта. В особом почете был Франц Легар, творец бессмертной «Веселой вдовы» и еще не одного десятка зажигательных оперетт. В знак особых заслуг перед Австро-Венгерской империей его назначают главным капельмейстером всех военных оркестров, которые во множестве создавались в австрийской армии. В один из таких оркестров и поступил в 1912 году 17-летний Фридрих Полак. Естественно, трубачом. Играть под руководством самого Легара ему, правда, не удалось, но и без того, судя по фотографии той поры, оркестр подобрался хоть куда.

Однако реальная война, случившаяся вскоре, оказалась мало созвучной опереттам и вальсам. Пришлось Фридриху сменить трубу на инструменты иного рода. Его переобучили на военного фельдшера и отправили на русский фронт.

Тут и началось его невезение. Раненный в голову, он попадает в плен. А тут в России, как назло, случается одна революция, потом другая, и вернуться в родную Вену ему никак не удается. Таких бедолаг-музыкантов в обеих столицах собралось не так уж мало – во всяком случае, не случайно с началом нэпа вошли в моду австрийские оркестры, игравшие в ресторанах и прочих увеселительных заведениях, возникавших в эту недолгую беспечную пору как грибы после дождя. Скорее всего Фридрих играл в одном из них. Помимо этого ему удалось найти работу не где-нибудь, а в самом Большом театре. Здесь он занимается переложением духовых партитур для других инструментов.

20-е годы помимо прочих увлечений принесли едва вздохнувшей после двух войн стране еще и небывалую прежде техническую новинку – радио. Казалось, вся страна заболела радиолюбительством. Не минула эта болезнь и Фридриха Полака. Но кому-то это увлечение молодого австрийца показалось подозрительным: уж не со шпионскими ли целями мастерит он детекторные приемники? Разбираться в том, насколько оправданы эти подозрения, никто не стал. Просто вызвали и вручили предписание: пожалуйте за 101-й километр от Москвы. Так сказать, в порядке профилактики.

Недолго думая, он попросился в Каширу. Причина для этой просьбы была, и звали ее Тоня, а если полностью, то Антонина Сосипатровна Расстегаева.

Шпиён

Сосипатр Расстегаев был, как говорится, стопроцентный гегемон. Как паровозный машинист, он принадлежал к безусловной пролетарской элите. Машинистов тогда готовили основательно. Сосипатр, когда учился, даже в Бельгию на стажировку ездил. Убеждения у него тоже были самые правильные. Уже в 1905 году отметился он участием в забастовке железнодорожников. В гражданскую войну служил в Красной Армии писарем – что тоже показательно, поскольку грамотных людей и там не хватало. Советскую власть считал своей, а всех противников ее – своими врагами.

Детей в семье Расстегаевых было как в сказке: три сына и три дочери. Антонина была средней. То, что она вышла замуж за пленного австрийца, отцу не очень нравилось. Как и то, что один из сыновей, Иван, женился на еврейке. Но поскольку уже в конце 1924 года Антонина родила сына, спорить было не с чем. В общем, приняли австрийца в дом со всем семейством.

Жили они не в самой Кашире, а в поселке железнодорожников. Был здесь и клуб, в котором Фридрих, будучи мастером на все руки, работал и заведующим радиоузлом, и киномехаником. Когда появился первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь», он едва ли не раньше, чем в Моск­ве, смонтировал звуковую установку. Но главным его детищем стал, конечно же, оркестр. В июле 1926 года оркестранты сфотографировались и общую фотографию поднесли руководителю со своими подписями и трогательной надписью: «Дорогому учителю и организатору жел-дор. духового оркестра Фридриху Федоровичу от любящих его учеников».

И звучали венские вальсы над Окою-рекой, радуя жителей Каширы, и долго бы звучали, но нашлась черная душа, проявила бдительность. В январе 1933 года ночью нагрянули в дом Расстегаевых с обыском и увели Фридриха. Леве Полаку было в ту пору восемь лет. Он помнит до сих пор ту страшную ночь, когда он проснулся, сам еще не поняв, почему, и уткнулся взглядом во всегда пугавшую его картину на стене, на которой эсерка Каплан стреляет в вождя мирового пролетариата. Среди забранных при обыске вещей особое внимание чекистов привлекли журналы на немецком языке, которые Фридрих покупал, наезжая время от времени в Москву. Журналы были самые обыкновенные, развлекательно-бытовые. Покупал их Фридрих для того, чтобы не забыть ненароком родной язык, да и просто потому, что скучал по родине. Но вникать в эти тонкости чекисты не стали. В обвинительном заключении эти журналы значились под названием «запрещенная литература», и навесили несчастному трубачу за них едва ли не всю 58-ю статью со всеми пунктами – от «шпионажа» до «антисоветской агитации».

Уже после подрастающий Лева спрашивал у деда Сосипатра: «За что отца моего забрали?» А дед, сердясь, отвечал: «За то, что шпиён». Возражений он не признавал. Когда же особенно допекали его вопросами, говорил: «Койнаша вот не забрали же. Койнашу я верю». Но пришло время, и Григория Койнаша, мужа старшей дочери Прасковьи, тоже забрали. А там и Илью, старшего сына Расстегаевых, арестовали.

Замолчал старый Сосипатр, словно сломалось что-то в его пролетарской душе.

Он умер в январе 1942 года, когда в Кашире было особенно голодно. Почти в одно время с ним умерла и младшая дочь Клавдия. После гибели в Крыму младшего Расстегаева, Бориса, ставшего к тому времени майором железнодорожных войск, некогда большое семейство сократилось больше чем наполовину.

А «шпиён» Полак в это время досиживал свой 10-летний срок под Воркутой. От превращения в лагерную пыль его спасла медицинская специальность, полученная в австрийской армии. Его приставили к аптеке, при которой и глюкозу, спасительную при истощении, можно было раздобыть, и, что самое главное, от убийственных общих работ спастись. В 1943-м, когда срок кончился, его, конечно, никуда не пустили. Оставили заведовать той же аптекой на станции Сивая Маска, что в 130 километрах от Воркуты. Уж что его так привязало к этому месту, понять трудно, но прожил он там ни много ни мало еще двадцать лет. Только в 1963 году согласился он переехать к сыну в Тверь.

Лео Фридрихович

По паспорту он, конечно же, просто Лев Федорович. Да и в фамилии Полак что-то славянское слышится. Была бы у него фамилия как у тетки по отцу – Местингер – небось, дивились бы. Тетка, кстати говоря, эстрадной певицей была. Естественно, в Вене. А дядя Франц, младший брат отца, стал журналистом. Вряд ли они знали что-нибудь о жизни их тверского племянника. Но он-то ими очень интересовался – без всякой, впрочем, корысти. Просто приятно было думать, что где-то в счастливой солнечной Вене, на берегах Дуная, живут близкие ему по крови люди. Потому и считает он себя на такой странный русско-немецкий манер Лео Фридриховичем.

Собственная его жизнь – без отца, а потом и без матери, которая вскоре после ареста мужа уехала на заработки в Хабаровск, взяв с собой только младшую дочь Эвелину, – складывалась поначалу совсем невесело. Жили, как и все почти в ту пору, скудно. С началом войны стало совсем худо. Его воспоминания о войне все время связаны с ощущением голода. И в Кашире было тяжко. А когда, окончив школу, Лева поехал в Москву и неожиданно для самого себя поступил в нефтяной институт имени Губкина, стало еще голодней. Учился, честно говоря, не очень старательно. А тут случилась беда – украли карточки. Стало вовсе не до учебы: все мысли о том только, как выжить. В общем, когда пришли к нему две строгие девушки с винтовками и с предписанием явиться для призыва в армию, почувствовал облегчение: в армии как-никак, а кормить будут.

Только кормили в знаменитых Гороховецких учебных лагерях, куда попал он в начале 1944 года, более чем скверно. Хлеба, правда, давали по 600 граммов, но, кроме него, почти ничего. Хуже всего было без махорки, которой курсантам почему-то не полагалось. Жили в землянках, в которые все время натекала вода. Готовили из них артиллеристов на «сорокапятки», которые к тому времени на фронте уже из моды вышли. К августу учеба закончилась. Лев Полак получил к тому времени звание сержанта. Когда отправляли их с маршевой ротой, бывалые вояки «ура» кричали: фронтовой паек от учебного очень сильно отличался.

Их эшелон дошел до Ярцева, под Смоленском. Здесь формировалась литовская дивизия. Как Полак попал в литовцы, он и сам не знает, но слов литовских за те несколько месяцев, что он с ними пробыл, запомнил немало. Так что, когда в часть приехал главный тогда литовский коммунист Палецкис и обратился к соотечественникам на родном языке, он понял, что литовцы в отличие от ко всему привычных русских жалуются. Действительно, обмундирование им выдали нестандартное – ботинки американские на одну ногу, а обмотки, наоборот, разного цвета. Жить определили в старых землянках, а там трупы, с 1941 года не убранные, и змей полно. В общем, распорядился Палецкис, чтобы доформирование завершилось в Литве, где условия лучше. Но как только доехали до местечка Побраде, под Вильнюсом, литовцы стали по домам разбегаться. Из-за массового дезертирства их часть была окружена энкавэдэшниками и вскоре расформирована. Полака послали в Борисоглебск, где формировалась другая часть. А тут и война кончилась.

Демобилизовался он в 1946-м. Стал думать, куда ехать. К отцу под Воркуту явно не стоило. К матери в Хабаровск – очень уж далеко, да и неизвестно, что там. В Кашире никого не осталось. Подумал и двинул в Великие Луки, где жил дядя Иван – тот самый, что не угодил отцу, женившись на еврейке. В то время существовала еще Великолуцкая область. Дядя занимал там немалый пост начальника военно-эксплуатационного отдела. В общем, мог помочь племяннику.

Но кроме дяди нашел он там еще одного родного человека. Им стала для него Дарья Котова, а точнее, Дарья Николаевна, поскольку была она человеком образованным и уже работала судьей. А когда Великолуцкую область ликвидировали, они перебрались в Калинин. Дарью Николаевну перевели в областной суд, а Лев Федорович пошел работать на строительство камвольного комбината, да так на этом комбинате и проработал до самой пенсии сначала старшим электриком, потом мастером.

В 1963 году, как уже говорилось, в Тверь (тогда еще Калинин) приехал и бывший венский трубач, каширский ссыльный и воркутинский зэка Фридрих Полак.

Его реабилитировали в 1956 году. Но жизни переломанной, как и зубов, выбитых в бутырской тюрьме во время почти годичного следствия, вернуть уже никто не мог.

От последнего в его жизни тверского периода осталась фотография, сделанная в июле 1964 года. Взгляд с прищуром, выдающий выработанную за полвека испытаний готовность к любому жизненному повороту, по-прежнему интеллигентное, несмотря на недостаток зубов, лицо – угадать по нему выходца из беспечно вальсирующей Вены все-таки нелегко…

Фридрих Полак умер в августе 1966 года. Последнее упокоение он нашел на кладбище в Николо-Малице. Лев Федорович поставил на могиле отца памятник, надпись на котором сделана по-немецки латинскими буквами. Его уже несколько раз опрокидывали, ломали. Кому-то не нравится, что в нашей земле лежит прах издалека пришедшего сюда человека.

Льву Федоровичу, как нетрудно посчитать, уже за восемьдесят. Мы знакомы с ним уже лет пятнадцать, но привычку вставлять в свою речь немецкие слова я заметил за ним совсем недавно. Он часто вспоминает отца, и мне даже кажется, что в этих воспоминаниях он как бы соединяет себя с ним. И о Вене, в которой он никогда не бывал, говорит как о родном городе. Жаль все-таки, что в Твери не так уж часто услышишь настоящий венский вальс…

Автор: Сергей ГЛУШКОВ
19

Возврат к списку

Студент из Твери стал призером Национального чемпионата WorldSkills Russia 2017
«Третье место в компетенции «Графический дизайн» занял Максим Косточкин, студент Тверского технологического колледжа!» - объявили организаторы очередного победителя финала V Национального чемпионата WorldSkills Russia 2017. За своей заслуженной наградой он не шел – летел. 
26.05.201719:56
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31 1 2 3 4
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию