26 Февраля 2017
$57.48
60.45
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Культура01.06.2010

Маякрвского хоронили дважды...

Листая подшивку нелидовской «районки» «Ленинский путь» за 1952 год, на такую вот перепечатку наткнулся: «ПЕРЕНЕСЕНИЕ ПРАХА В. В. МАЯКОВСКОГО 22 мая 1952 года состоялось перенесение на Новодевичье кладбище урны с прахом великого советского поэта В. В. Маяковского. С апреля 1930 г. до нынешних дней урна находилась в колумбарии крематория. На кладбище состоялся траурный митинг. Присутствовали многочисленные представители писательской общественности, деятели искусств, мать поэта Александра Алексеевна и его сестра Людмила Владимировна Маяковские. (ТАСС)»

Листая подшивку нелидовской «районки» «Ленинский путь» за 1952 год, на такую вот перепечатку наткнулся:

«ПЕРЕНЕСЕНИЕ ПРАХА В. В. МАЯКОВСКОГО

22 мая 1952 года состоялось перенесение на Новодевичье кладбище урны с прахом великого советского поэта В. В. Маяковского. С апреля 1930 г. до нынешних дней урна находилась в колумбарии крематория. На кладбище состоялся траурный митинг. Присутствовали многочисленные представители писательской общественности, деятели искусств, мать поэта Александра Алексеевна и его сестра Людмила Владимировна Маяковские. (ТАСС)»

СЛОВА И МЫСЛИ НЕПОДЪЕМНЫ, чтобы добавить что-то. Ну а промолчать как?..

Его-то за что? Его – заложника и трубадура системы роковой, адской – «агитатора, горлана, главаря»? Его – «ассенизатора», борца и богоборца? Его – сына любящего и любовника бездольного? Его, наконец, просто человека «как все» – ЗА ЧТО?!

...И сверкнуло в апреле 1930-го число «13», и повел маузер руку поэта от пера к сердцу, потому что дальше – некуда. И неслышно уже было уху покойника, как звенят-плачут голоса – за коридором — птичий, в коридоре – женский.

А как и на чем хоронить, куда тело и душу девать – не ангелы, а дьяволы распоряжались, и в их числе чекист Агранов. Он и при жизни великого самоубийцы знал, что и как, а уж потом – тем более.

16-го утром появился, скрипя кожаной курткой, обнадежил:

– Маяковский – поэт-солдат. Положим на лафет.

Но уже к середине дня:

– Готовьте грузовик.

И, голос понизив, доверительно:

– Видите ли, нельзя на лафете. Все-таки самоубийца.

(Ясно. У главного дьявола Агранов побывал. Тот распорядился.)

И обили железом грузовик и трибуну на нем. Да неплотно листы пригнали, скрежетали они на ветру апрельском, говорить людям мешая, — может, тоже по задумке чекистской: поменьше лишних слов. Да не то что «лишних» – мало было молвлено и простых, так сказать, положенных. С грохотом и лязгом водрузили на машине возле гроба венок из труб, болтов, гаек, шатунов с надписью объясняющей: «Железному поэту – железный венок». И поплыли чудовищные похороны по улицам московским. И заметалась милиция: эка сколько народищу наперло! На улицах, на оградах, на крышах – и все вокруг н е г о, и все – за н и м, и все из-за н е г о. Непорядок! «Как бы чего не вышло».

Не вышло! А вышло, как и задумано было. Впрочем, к эти похоронам я, слава Богу, опоздал. Спустя пятнадцать лет после них на свет появился. Так что пусть о них художница Елизавета Александровна Лавинская доскажет, которая вместе с двумя своими коллегами и оформляла тот грузовик дребезжащий. Ей слово:

«В крематории была одна мысль: запечатлеть, не забыть – вот твое лицо, вот ты еще здесь. И помню страшный крик Оли, когда гроб начал опускаться:

– Володя!

Вызвал меня Лавинский:

– Идем же, идем скорее!

И мы пошли пешком через весь город. Было уже темно, чувствовали себя потерянными и очень одинокими. Обернулись – над крематорием повис тяжелый дым. Говорить было не о чем, ждать нечего, похоронили...»

...Похоронили?! Без могилы, без комьев по крышке деревянной, без цветов живых, без креста и обелиска – захоронили?..

Говорят, что журналист Михаил Кольцов приглашал в крематории:

– Здесь есть глазок, в который можно увидеть все.

Одни отшатывались, но кое-кто и глядел. Агранов – так непременно. Похоронили?

А матери-то и сестрам что сказали? Так, мол, и так, на этом все? А прах в урну запечатали – в ящичек такой махонький все, что было великаном двухметровым с голосом громовым. И двадцать два года к ящичку этому – ни-ко-го – ни с цветами, ни просто так: «Не положено». Великого, пролетарского, с самим солнцем говорившего, Керзона клеймившего – вот так погребли?..

А за пределом, за стенами крематорными, стихи его по динамику гремели, шли и на полки книжные, и «на бой кровавый, святой и правый», ибо главный дьявол его «лучшим и талантливейшим» повеличал и тем самым в помощники себе произвел. И прибавил значительно: мол, неуважение к памяти Маяковского – преступление. Попробуй-ка не зауважай!

И трудились стихи его с людьми совместно, но не города-сады возводили, а Магнитки и Днепрогэсы, да еще... лагеря и тюрьмы – «весну человечества, рожденную в труде и в бою». А жив был бы покойник – и сам бы в каком-нибудь лагере новоселье справил в тридцать седьмом, а то и раньше. Система-то всех равняла, под один асфальтовый каток гнала, а поэт вон как на ее ходу да на виду топырился! «Республику мою», конечно, пел, но и лупил в ней сплеча, наотмашь сволочь и мразь всякую, мысля, что благо творит – бичует, так сказать, любя, грядущего ради. Но ведь от его ударов молодецких сама система шататься стала: на песке да на кровушке была поставлена! А он-то, наивный, думал, на счастье да чести, а кровушка – это пока. А она вдруг оказалась навсегда – в подвалах лубянских и приисках каторжных. И помогал он, мертвый, палачам, стихами своими «как живой с живыми говоря»: «Пули погуще по оробелым. В гущу бегущим грянь, парабеллум!» или «Ваше слово, товарищ маузер!».

Только не бежал никто в Стране Советов, некуда было, а маузер и парабеллум – работали. А он им помогал. Мертвый.

А живой разве стал бы? Да ни за что!

А почему? Прочтите его стихотворение «Хорошее отношение к лошадям» – и поймете.

О-о! Система-то это хорошо понимала. Она от бича его словесного не то что почесываться, а уже и постанывать стала: доколе?.. Куда лезет? Поэму «Хорошо!» накатал, это ладно, а теперь другую – «Плохо!» затеял. А что может быть плохого «в нашей буче боевой кипучей»?.. Да и нацелился куда – «через головы поэтов и правительств»?.. Поэтов – ладно, а правительств?.. Значит, и через голову Самого?.. Прибирать неугомонного надо.

И – прибрали. Живым Сталин по двадцатьпятке («четвертному») навешивал, а ему, мертвому, — поменьше, двадцать два. В колумбарии крематория. В ящичке махоньком.

А 22 мая 1952 года «освободили с вещами» на Новодевичье: уже, мол, «не опасен».

Валентин ШТУБОВ

67

Новости партнеров

Loading...

Возврат к списку

Без грусти и печали встречает Великий пост православная Тверь
О Прощеном воскресении наслышаны и те, кто никогда не ходит в церковь. Уж очень красив обычай в этот день не только просить прощения у тех, кого мы обидели, но и прощать всех обидевших нас, даже если они об этом не просят, и молиться за них.
26.02.201717:28
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 1 2 3 4 5
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию