28 Июня 2017
$58.88
65.96
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Культура01.06.2010

На войне как на войне

Сегодня – горькая дата. 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Мы предлагаем вам прочесть строки, написанные человеком, который встал в строй в июле того грозного года и прошел с боями от подмосковных рубежей обороны до Германии, где в мае 45-го наша родина встретила победу.

Сегодня – горькая дата. 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Мы предлагаем вам прочесть строки, написанные человеком, который встал в строй в июле того грозного года и прошел с боями от подмосковных рубежей обороны до Германии, где в мае 45-го наша родина встретила победу. Семен Флигельман в ту пору служил Богу войны – артиллерии. На погонах носил одну широкую лычку старшего сержанта. Вряд ли думал, что после войны станет журналистом. Но стал им. Это был очень талантливый, честный и смелый журналист. Только такой человек и мог написать о войне так, как это сделал он. Наша газета уже знакомила читателей с некоторыми из этих коротких рассказов. Существует расхожее мнение, что есть так называемая генеральская правда, а есть и окопная, солдатская правда.

На самом же деле нет разных правд. Есть Истина. И она всегда одна. Семен ничего не выдумывает. Он пишет о том, что было и как это было. Это не о доблести, не о подвигах, не о славе. Это о том, что на войне как на войне. А если речь вести о подвигах и славе, то ни слова Флигельман не написал о том, что пришел он с войны с орденом Красной Звезды, мало того – с медалью «За отвагу», а эту медаль солдаты ставили и ставят повыше орденов: получить ее «просто так» было нельзя. Без преувеличения можно сказать, что записи Семена Флигельмана стоят в одном ряду с такими замечательными вещами, как «Разные дни войны» Константина Симонова или «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева. Документальная военная проза Флигельмана позволяет лучше понять, почему наша Родина победила в той Великой войне.

Танки и хлеб

Несколько месяцев мы пробивались с севера к Сталинграду. Дни и ночи в голой, застланной снегом степи. Ни дерева, ни куста. Глазом не за что зацепиться. Кухня могла подъехать к батарее только ночью. Чаще же горячую пищу приносили в заплечных термосах.

Обстановка, как говорили на фронте, ясна. Теперь о хлебе, и поподробнее. Потом о танках, покороче.

Так вот, самым дорогим и желанным из еды для солдата был хлеб. Его давали по буханке на двоих, но буханки были не такие, как сейчас в магазинах, а большие, солидные, весом более полутора килограммов. Иногда каждый получал небольшую буханочку в виде кубика, восьмисотграммовую. Хлеб был промерзший, твердый, как камень, как сама сталин­градская земля. Но все равно солдатским зубам он поддавался. Если отгрызаешь крошку за крошкой и долго жуешь, по-настоящему понимаешь, что такое хлеб. Но особенно вкусным он делался, если немецким штыком-кинжалом откромсать от него кусок и положить на горячую печку в блиндаже. Он отходил, делался мягким и чуть-чуть поджаривался. И благоухал. Ведь он был схвачен морозом сразу после выпечки, свежим. Запах освеженного ржаного хлеба неповторим и не поддается описанию. Божественный запах, и вкус такой же. Жаль, что нынешние городские жители не знают, что такое настоящий ржаной хлеб.

Нам же давали чисто ржаной хлеб. Важно было удержаться, не съесть сразу или за короткий срок всю пайку, а растянуть ее на сутки – от ночи до ночи. Не всем это удавалось.

Упомянул я о печке в блиндаже, но если по-серьезному, то в 99 случаях из 100 была не печка, даже не печурка, а металлическая коробка из-под патронов, называемая солдатами патронной цинкой. Топили ее порохом из трофейных немецких снарядов. Дровишек не было. Очень редко пользовались сухими дощечками от вдрызг разбитого и списанного ящика от наших снарядов. Упоминал и о блиндаже, но чаще всего это была просто землянка, неизвестно чем и как покрытая.

Теперь немного о танках, разумеется, немецких. Бывало, и нередко, только рассветет, слышен крик:

– Танки! Танки идут!

– Три, четыре... шесть!

Еще не успеет командир орудия оглядеться, подать расчету команду занять свои боевые места, как раздается самодеятельная солдатская команда:

– Ребята, ешь хлеб!

Спеша к орудию, каждый успевал прихватить остатки своей пайки и умять ее до командирской команды «Огонь!»

Съесть хлеб – значит не оставить его на волю случая. О смерти не говорили, это в опасной ситуации не принято. Хлеб же съедали с чистой совестью, как бы не нарушая данного себе обещания растянуть пайку на весь день. Никто ничего не знает наперед об этом дне...

Стреляя с хода, танки приближались. Выстрелы сливались с разрывами, кромсавшими землю. После каждого выстрела сорокапятки на броне танка возникал огневой всполох. Из-за наших спин била дивизионная артиллерия... Горели танки, горел снег вокруг них.

Каждый бой кончался по-разному. Бои без потерь не бывают. Те, кто оставался жив и цел, некоторое время и после боя жили боем. Медленно их разгоряченность уходила, они чувствовали себя усталыми. Потом хотелось есть. О хлебе вспоминали с сожалением. Если находился человек, который не поддался команде «Ешь хлеб», ему не завидовали, нет. Им чистосердечно восхищались: «Вот ведь молодец!» Обещали себе в следующий раз тоже не поддаваться.

Когда же приходил следующий раз, после известия о танках кто-нибудь из ребят опять кричал:

– Ешь хлеб!

И ели.

Не знаю, как у других, у нас под Сталинградом так было.

Проталины

Заснеженные сталинградские степи разграничены в моей памяти балками – Яблоневая, Грачевая, Носкова, Белоконь, Сату... Не все названия, конечно, помню.

Ночью наша рота автоматчиков начала переход по снежной целине. За плечами у нас вещмешки, на груди автоматы, на поясе по два запасных диска к ним в брезентовых чехлах. Одеты тепло: нижнее белье бязевое и второе – фланелевое, хлопчатобумажные гимнастерка и брюки, потом ватные и телогрейка. Шинель и плащ-палатка. На голове шапка и еще вязаный шерстяной подшлемник, закрывающий почти все лицо. На руках меховые рукавицы, обуты в валенки.

Степная вьюга свирепствовала. Стремительный ветер обжигал, колол иглами тысяч заледенелых снежинок, сбивал дыхание. Мы шли, наклонив вперед головы, чтобы пересилить злой ветер, будто бодались с ним. Наше теплое дыхание остужалось холодным воздухом, и мягкие подшлемники скоро сделались ледяными, звенящими, как стекло.

Переход был долгим, но в балку Яблоневая мы пришли еще засветло.

Устали так, что ноги подкашивались. Командир роты объявил:

– Отдыхать до утра!

Где и как отдыхать? Ни кустика, ни выбоины в крутом откосе балки. Пятеро ребят, и я в их числе, постелили на снег плащ-палатки, легли калачиком, тесно прижались друг к дружке и прикрылись плащ-палатками, подоткнув их со всех сторон под себя. В нашей ложбине зло выл студеный ветер, а мы как легли, сразу заснули.

Встали, когда было совсем светло. На нашем «ложе» видны четкие линии пяти согнутых тел. Приподняли плащ-палатку, на снегу те же следы: пять углубленных обледеневших контуров, их можно руками пощупать.

Сегодня не верится, что такое в самом деле со мной было. Будто не из памяти это, а рябят в глазах кадры очень старого, давно забытого фильма.

Смертный медальон

У пояса солдатских брюк был кармашек. В него клали пластмассовый пенал, где хранился свернутый в рулончик листок – смертный паспорт. Называли его и смертельным паспортом. До сих пор не знаю, как правильно. В паспорте были самые необходимые сведения о его владельце. Это на случай, когда у солдата не было никакого другого документа. Расскажу об одном таком случае.

Противник потеснил наш поредевший полк. Людей оставалось так мало, что свели два батальона в один, добавив в него поваров, писарей, повозочных. Но этими силами восстановить положение не удалось. Тогда из дивизии срочно прислали в полк только что прибывшую маршевую роту.

Спешили так, что не успели даже людей в книги учета занести, поэтому в штабе оставили их красноармейские книжки. В батальоне тем более спешили, писарь не переписал все пополнение. Распределив по ротам, солдат сразу бросили в бой.

Немцев удалось остановить. Тогда поступил приказ: атаковать их позиции. Атаковали, но успеха не достигли. Пулеметным огнем многих бойцов скосило. Затих бой.

Из штаба полка затребовали сведения о потерях, фамилии и адреса погибших. В основном это были солдаты из пополнения. Так что таких данных не было. Комбат приказал писарю батальона сержанту Прокофьеву на нейтралке ночью отыскать убитых, принести их смертные медальоны.

За две ночи Прокофьев оползал все большое поле между своими и немецкими окопами вдоль и поперек, говоря по-соддатски, брюхом перепахал его. При взлете осветительной ракеты замирал. Гасла ракета, полз дальше. Повезло сержанту, пулеметные и автоматные очереди обошли его. Принес медальоны. Вынули смертные паспорта, составили списки. Из штаба полка в города и села огромной страны пошли скорбные письма с похоронками.

Осталось только добавить, что в первую ночь сержант вернулся не один, он вынес на себе истекавшего кровью солдата. Командир полка приказал представить писаря к награде. Справедливо, конечно. Были ли представлены владельцы медальонов, не знаю.

Старушка

Ночью наш санитарный поезд бомбили на станции Серпухов. В небе повис немецкий «фонарь», стало светло, как днем, и страшней, чем в кромешной тьме. Машинист гонял эшелон взад и вперед, чтобы уйти от прицельного удара... Что происходило дальше – отдельный рассказ. Скажу только, что утром 5 января 1942 года оказались мы в Москве, у платформы Курского вокзала.

Раздвинуты широкие двери теплушек, и раненые потянулись к вокзалу. Бодрее, пожалуй, шли те, у кого рука, правая или левая, на перевязи. За ними брели, ковыляли другие, кто как мог. Одна нога в валенке, другая вся в бинтах, к ступне приторочена дощечка. У другого обе ноги забинтованы, в руках палка, видно, из ограды.

На мне не было ни валенок, ни сапог. Чудная досталась обувка. Еще в санвзводе, неподалеку от передовой, обе мои ступни обернули толстым слоем ваты, забинтовали, обвязали обмотками. На каждой ноге ком. Я плелся, переваливаясь из стороны в сторону.

У самого входа в вокзал, с правой стороны, стояла маленькая, сухонькая старушка. Темный платок повязан по самые глаза. Глядела она на искалеченных парней, смахивала слезы, крестилась, кланялась и говорила:

– Слава Богу, все в рученьки да в ноженьки, а в головушку нет!

Раненые ей отвечали:

– Кто в головушку, мамаша, тот там остался.

– И в головушку много было.

Старушка смотрела на нас с болью и жалостью. Мы вошли в вокзал и еще слышали в открытую дверь ее голос:

– Слава тебе, все в рученьку да в ноженьку...

Мы, молодые, не поняли ее тогда. Нам казалось, что она говорит не те слова. Зачем стоит на таком морозе и зря слезы льет, кому от этого легче? Мы видели в ее глазах только слезы и печаль, а в них была еще и радость.

Она плакала и радовалась: мы не остались лежать на полях и в лесах под Москвой. Она плакала и молилась за тех, кто там остался. Она благословляла нас на жизнь.

Да, мало мы поняли тогда, но при взгляде на маленькую старушку что-то дрогнуло в нас. Каждый вспомнил свою мать, почувствовал ее тревогу о себе.

Очень много лет прошло, не забылась скорбная старушка у двери вокзала. Глаза ее вижу и голос слышу. Тогда мне не было и двадцати, а она была старая-престарая старушка. Теперь, наверное, мы сравнялись с ней годами.

Выстрел

На площади Сталинградского тракторного завода скопище пленных немецких солдат постепенно уменьшалось. Нестройные колонны, скорее похожие на растянувшиеся толпы, направлялись на сборные пункты. Они уходили в заснеженную степь почти без охраны: бежать-то им было некуда.

Одну из таких команд из пленных, я сам видел, удивительно просто и быстро собрал наш старший лейтенант. Из толпы приплясывающих от мороза, закутанных во что придется немцев он выбрал молодого, не потерявшего подтянутости унтер-офицера. Через переводчика узнал его звание и приказал построить команду. Выбранный им унтер преобразился на наших глазах. Он щелкнул каблуками, выпятил грудь, принял командирскую стойку и будто забыл о морозе. Его распоряжения выполнялись беспрекословно.

Унтер стремительно ходил взад и вперед перед стоящими в четыре шеренги своими товарищами по судьбе, пересчитывал их. Замыкающим в строю стоял человек с необычным лицом: оно было обморожено и покрыто красными, бордовыми, свекольными и бурыми пятнами. Подойдя к нему, унтер что-то сказал, потом оттолкнул от строя, начальственно крикнув:

– Вег! (Вон!)

Человек с разноцветным лицом обождал, когда унтер отойдет подальше, и встал на прежнее место. Но тот подбежал и снова оттолкнул замыкающего. Старший лейтенант спросил, что происходит. Унтер, щелкнув каблуками, доложил:

– Нихт унзер! Эр ист ойер зольдат. Каин кригсге-фангене, юберлойфер! (Не наш! Он ваш солдат. Не военнопленный, перебежчик!)

Колонна пленных двинулась по дороге, а того, кого оттолкнули, не взяли с собой, от кого отказались, остался один.

– Что, продажная шкура, не нужен стал своим хозяевам? – зло спросил его старший лейтенант. – А кому ты теперь нужен?!

Перед нами стоял человек, закутанный поверх немецкой шинели в серое одеяло, с завязанной чем-то головой, внешне такой же, как другие пленные. Только лицо у него было удивительно разноцветным. Он стоял молча и глядел себе под ноги.

Старший лейтенант еще не принял никакого решения.

Дальнейшее произошло мгновенно. Рука, засунутая в складки одеяла, внезапно выхватила какой-то предмет и сунула его в рот. Раздался выстрел.

Человек с разноцветным лицом рухнул в снег, из откинутой руки выпал небольшой браунинг.

Он сам вынес себе приговор и сам привел его в исполнение.

Поторопился...

Мы вышли на берег Днепра у Кременчуга. Колонна артполка остановилась: дорога заминирована, объехать нельзя – кругом мины. Видно, как на дороге работают саперы. Много круглых противотанковых мин они обезвредили и сложили на обочине.

К нам подходит немолодой сержант, ищет глазами старшего по званию и обращается к командиру артполка:

– Товарищ майор, обождать придется: тут не просто мины, а колодцы заложены. В них и мины, и шашки толовые, и снаряды. В первом даже бомба лежала. Проволочек разных, натяжек много... В одном колодце разобрался. Теперь еще один остался, а дальше чисто. Так что обождите. Пойду разбирать.

Круглое лицо сержанта в сетке морщин, глубокие глаза сосредоточенны. Руки, видно, очень натружены: пальцами все время шевелит.

– Сержант, нам быстрее к берегу надо, – не по-командирски мягко сказал майор.

– Понятно, сейчас за колодец тот возьмусь. Вы уж обождите.

Сержант чувствовал себя вроде бы виноватым, что задерживает полк. Подошел он к своим саперам, замахал на них руками. Они стали медленно отходить от него.

– Еще дальше, дальше! – крикнул сержант. – Надо будет, позову.

– Кремневый, видно, человек наш сержант, – сказал майор, обращаясь к подошедшим саперам.

– Он всегда на себя заковыристое да рисковое берет. Смерть в руках часто держит, а других жалеет, не подпускает.

– А тут с колодцем этим очень сложное дело?

— Куда сложней: сюрприз заложен, не иначе. И хитроумный! В первом колодце он разгадал, вдруг во втором все по-иному? Проволочек этих... И капсюля с усиками... Тонкое дело.

– Торопиться, выходит, нельзя?

– Никак нельзя, товарищ майор, а прихо...

Не договорил сапер. Взрыв большой силы рванул землю. Взметнулся столб огня, тучи пыли. Во все стороны полетели комья земли.

Только что мы видели, как нагнулся сапер над ямой. На том месте поднялся страшный столб, и нет человека. Ничего от него не осталось. Ничего!..

Понял ли он, почувствовал что-нибудь в последний миг? Может, ничего не успел ни подумать, ни почувствовать. Даже боли? Это тайна смерти...

Дорога к переправе была открыта.

242

Возврат к списку

более 80% выпускников-целевиков тгму возвращаются работать в црб
На сайте регионального Минздрава можно найти множество вакансий врачей. Центральные районные больницы остро нуждаются в кардиологах, неврологах, акушерах-гинекологах, педиатрах и других специалистах.
26.06.201721:16
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
29 30 31 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 1 2
Новости из районов
Предложить новость