08 Декабря 2016
$63.91
68.5
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Тверская сага01.06.2010

Люди Ямской Слободы

Кто бы мог подумать, что место, на котором стоит наш Дом печати, каких-нибудь сто лет назад считалось сельской местностью! Однако в метрике Марии Першиной, родившейся в конце 1908 года в доме, именно здесь и стоявшем, местом рождения значится село Ямская Слобода Никулинской волости Тверского уезда. Впрочем, в те времена это вряд ли кого удивляло. Хоть и было от центра слободы до центра города всего-то четверть часа пешего хода, занятия слободских жителей были сугубо сельскими: растили овощи для горожан, держали коров и другой скот, многие, как и их деды-ямщики, занимались извозом.

Кто бы мог подумать, что место, на котором стоит наш Дом печати, каких-нибудь сто лет назад считалось сельской местностью! Однако в метрике Марии Першиной, родившейся в конце 1908 года в доме, именно здесь и стоявшем, местом рождения значится село Ямская Слобода Никулинской волости Тверского уезда. Впрочем, в те времена это вряд ли кого удивляло. Хоть и было от центра слободы до центра города всего-то четверть часа пешего хода, занятия слободских жителей были сугубо сельскими: растили овощи для горожан, держали коров и другой скот, многие, как и их деды-ямщики, занимались извозом.

Дом Першиных

Такой же образ жизни вела и семья Першиных. Разве что поразворотистее иных соседей были, поскольку наряду со всем прочим занимались выращиванием огурцов – да в таких количествах, что их целыми вагонами отправляли по железной дороге в Питер. Впрочем, тверитянам тоже доставались першинские огурчики. Выращивали их в открытом грунте, без всяких теплиц. Для прополки нанимали поденщиков. Их звали с Горушки, как звалась слободка рядом с тюрьмой. А поля огуречные и капустные находились за Московской заставой, между дорогой на Москву и Лазурью. Капусту квасили в дошняках – здоровенных дубовых чанах в рост человека и диаметром до полутора метров. Они были вкопаны в землю прямо во дворе дома. Весной эту капусту тоже продавали. Картофеля растили немного – только для себя. Впрочем, семья всегда была большая. Все были и сыты, и одеты. Самую младшую, Марию, даже в гимназию частную отдали.

После революции вернулись с империалистической войны четыре брата Першины. Петр, Николай и Дмитрий пришли более или менее целыми. Младший, Дмитрий, даже на шофера сумел в армии выучиться. А самый старший, Арсений, попавший на войну уже тридцатилетним, от пережитого на фронте повредился умом. Работать он уже не смог и через какое-то время умер в литвиновской больнице, в Бурашеве. Гражданская война прошла, можно сказать, стороной. А когда начался нэп, Першины развернули хозяйство не хуже прежнего.

Отцу семейства Ивану Петровичу было уже за 60. Но об отдыхе он и не думал. Работал от зари до зари. И все домочадцы так же трудились. В доме кроме него и жены его Екатерины Семеновны жили Николай с женой Татьяной Семеновной и дочерью Женей (родившейся в 1922 году), Дмитрий, Анастасия (до замужества) и Мария. Петр, как и Варвара, самая старшая из сестер, жили своими семьями отдельно.

Дом этот был выстроен в 1892 году после пожара, в котором сгорел прежний, построенный еще отцом Ивана Петровича. Было в нем шесть комнат: три наверху и три внизу, в полуподвальном этаже, и две кухни. Печей было четыре: две русские и две голландские, с изразцами. Во дворе был колодец, но питьевую воду носили с колонки, располагавшейся возле церкви. Старостой церкви Рождества Богородицы как раз и был Иван Петрович – человек религиозный, строгих правил, к которым было приучено и все семейство.

Иконы висели в каждой комнате, а в самой главной располагался большой киот с многими иконами. В эти же годы дом украсился купленным по случаю у Драбкиных, известных в Твери торговцев мебелью, гарнитуром из карельской березы. Вся мебель была обита шелком нежно-голубого цвета с золотыми прожилками. Приобрели и рояль красного цвета, на котором, впрочем, никто не играл.

21 сентября 1926 года за столом в доме Першиных по случаю престольного праздника – Рождества Богородицы – собралась вся семья. Был здесь и дьякон отец Николай Приклонский, с которым дружил хозяин дома. В самый разгар застолья в комнату вошла Маша вместе с бедно одетым юношей явно еврейской наружности и громко объявила, что они с Залманом решили пожениться и завтра идут в загс расписываться. За столом воцарилась мертвая тишина.

Русско-еврейские беды

О Залмане Соломоновиче Амдуре я уже писал («Цена мудрости», «ТЖ», 30 октября 2004). Драматическая судьба этого человека, вместившая в себя целый век, безусловно, заслуживает целой книги, а не газетного очерка. Самое удивительное, что и теперь, на 98-м году жизни, он сохраняет не только ясность ума и живое чувство юмора, но и поразительную память на имена, даты, мельчайшие подробности, относящиеся к временам, свидетелей которых, увы, давно уже нет в живых.

Полное его имя по-еврейски – Рахмиэл Шнеер-Залман бен Шолом-Завл. Так, в строгом соответствии с традицией, назвал его отец, бывший у них на родине, в Ковенской губернии, тоже кем-то вроде церковного старосты, но при синагоге. Во время первой мировой войны их семью вывезли из прифронтовой полосы и направили в Бежецк. В Твери Залман появился в 1923 году, после окончания школы. Поступил на прядильную фабрику учеником ставельщика. Зарабатывал 56 копеек в день. Жил впроголодь. Да и потом, после ученичества, когда заработок вырос до 90 копеек, каждую из них приходилось учитывать.

Познакомились они с Машей 25 мая 1926 года у ресторана «Кукушка». Был, оказывается, в Твери такой. Находился он в горсаду, недалеко от того места, где теперь стоит памятник Пушкину. В ресторан затащили его приятели постарше. Денег у Залмана не было, да и ходить в ресторан ему, комсомольцу, было не с руки. Но чего не сделаешь, чтобы не испортить компании! В общем, посидели там какое-то время, а когда вышли, поравнялись со стайкой девчат. Слово за слово – и познакомились.

С родителями Маши Залман до женитьбы не встречался. Провожал ее, конечно. Сиживали они с ней на бревнах возле ее дома на Вагжанова. Тут он с Машиным братом Дмитрием познакомился. А в дом не заходил. Так что 21 сентября он его порог впервые переступил. Ему за две недели до женитьбы исполнилось 18, а Маше и того не было. Вообще-то они в тот день еще утром расписались, но Маша сказала, что родителям лучше сказать, что они завтра в загс пойдут. Видимо, думала, что отговаривать будут. Но отговаривать никто не стал. Знали Машин характер, которым пошла она в мать Екатерину Семеновну. Та решений своих никогда не меняла.

Когда оторопь за столом прошла, начались расспросы. Потом уже в Машиной комнате к ним подошла хозяйка дома и сказала: «Ты нам не люб, но раз Манька тебя выбрала, ты наш. Живите и не обижайте друг друга». Потом сняла икону со стены, поцеловала ее, заплакала и вышла вместе с ней.

В першинском доме, где его приняли не слишком ласково, Залману поначалу было неуютно. Поэтому он какое-то время сохранял за собой угол, который снимал прежде, там и ночевал время от времени. Но в декабре на фабрике с ним случилась беда: штырем пробило ступню насквозь. Сообщили через знакомых, у которых был телефон, Маше. А вслед за ней приехал на лошади Дмитрий, погрузили они Залмана и увезли к себе на Вагжанова. С тех пор этот адрес – Вагжанова, 33 – надолго стал и его собственным. Только в 1972 году, когда деревянные дома стали сносить, чтобы построить на их месте новый горком партии, он покинул тот дом окончательно. Но до того им всем предстояло прожить еще целую жизнь, полную испытаний и утрат.

Первым ушел Иван Петрович. Был такой слух, что не вынес церковный староста того, что его любимица вышла замуж за еврея. Однако истинной причиной смерти была тяжелая болезнь – рак печени. И, как ни горько это говорить, умер Иван Петрович вовремя – в самый канун «великого перелома», который как раз против таких, как он, и был затеян. Залман, ставший к тому времени уже членом партии, поняв, чем грозит его родне предстоящая коллективизация, предупредил шуринов: «Разъезжайтесь, иначе попадете под раскулачивание». Те засомневались, но, поразмыслив, поверили. Николай на своей лошади перебрался в Рыбинск. Дмитрий уехал в Москву, где устроился шофером на стройке. Через несколько лет, когда волна раскулачивания прошла, оба вернулись в Тверь. Петра, который к тому времени стал инвалидом, не тронули.

Больше всего не повезло сестрам. Только не из-за коллективизации уже. Так случилось, что все три першинских зятя попали под репрессии. Первым пострадал муж Варвары Андрей Иванович Критский, скромный бухгалтер ситцевой фабрики. Его арестовали в 1937-м. Через два года, в так называемую «бериевскую волну», освободили, а в 1941-м посадили снова и теперь уже навсегда.

В годы войны пропал в лагерях и муж Насти Иван Григорьевич Огоренков. Когда-то он служил охранником у самого Клима Ворошилова. Позже окончил академию Молотова и вышел в большие начальники. Арестовали его за попытку вступиться за репрессированного брата.

И третью сестру, Марию, ждала судьба жены врага народа. Но прежде она сама едва не попала в тюрьму. После того как Залмана в 1929 году по направлению парт-ячейки направили учиться в Москву, Мария, чтобы прокормить себя и годовалую дочь, пошла работать кассиром в гастроном на Советской улице. А два года спустя ее заподозрили в растрате. Основанием стало… новое зимнее пальто, купленное для нее Залманом в закрытом распределителе Центральной контрольной комиссии, инструктором которой он работал без отрыва от учебы. Пока он приехал, вызванный телеграммой, пока доказывал в окружкоме партии, что деньги на пальто не украдены, она сидела под арестом. Правда, ушло на все это одна ночь и часть дня.

Самого Залмана Соломоновича арестовали 1 марта 1938 года в Александрове, куда его незадолго до этого направили возглавлять производство на заводе «Искождеталь». Явившись в НКВД, Мария Ивановна заявила: «Арестовывайте и меня. Я без мужа не могу». Но, как ни странно, ее не арестовали и даже посоветовали подумать о дочери. Опомнившись, Мария с десятилетней Майей буквально сбежала в родную Тверь, бросив квартиру в Серпухове вместе с вещами.

Так вернулись они в тот же дом на улице Вагжанова, где к тому времени жил с семьей брат Николай, мать Екатерина Семеновна и две квартирантки. Жить пришлось не в бедности даже, а в нищете. Мария устроилась на работу экономистом, но платили ей сущие гроши. Если бы не Николай, подкармливавший сестру и племянницу, было бы совсем худо. Горше нищеты были требования публично отказаться от мужа, которыми ее донимали энкавэдэшники. Было страшно и за себя, и за дочь. Но заявлений об отказе подписывать не стала.

В октябре 1941 года, когда Калинин сильно бомбили, они бежали в Емельяново, где у жены брата Дмитрия жили родители. Там и оккупацию пережили, а в декабре вернулись домой. Сразу пришли из НКВД выяснять, не сотрудничала ли «вражья жена» с оккупантами. Вздорность предположения, что жена еврея станет помогать самым заклятым врагам евреев, никого не смущала.

Майя-Марина

В 1943 году умерла Екатерина Семеновна. Перед смертью она успела сделать только одно распоряжение: «Майонку окрестите». Так звала она внучку Майю, которой в том году исполнилось 15. Так уж получилось, что миниатюрная и очень красивая девочка внешность имела совершенно еврейскую (чудо, что немцы не распознали), но, воспитанная мамой и бабушкой и выросшая в русском доме, ничего еврейского она в себе не ощущала. Поэтому принять веру своих родных для нее было совершенно естественно. Крестили ее дома два священнослужителя из Белой Троицы (да других действующих храмов в городе тогда и не было). Поскольку в святцах имени Майя не значилось, окрестили ее Мариной.

Способности к учебе у нее были замечательные. Памятливостью она пошла в отца. Все услышанное и однажды прочитанное запоминала сразу. Потому и во время войны, когда не то что учиться, но и просто жить было нелегко, проблем с учебой у нее не было. В первый послевоенный год ее школьная жизнь закончилась.

В тот же год закончился и лагерный срок отца. В Калинине жить ему не разрешали, но он все-таки приезжал. Першины прятали его, помогали чем могли, хотя это было небезопасно. Отец с немалым трудом устроился на работу в Фировском районе. А Майе пришлось испытать в полной мере участь «дочери врага», хотя и освобожденного.

В Московский институт легкой промышленности, куда она успешно сдала экзамены, ее не взяли: не прошла так называемую мандатную комиссию. Друзья уговорили поступать в пединститут, на иностранное отделение. Здесь, в Калинине, обошлось без мандатной комиссии. Проучившись два с половиной года, поняла она, что французский язык не ее призвание. Да и отец в один из кратких своих наездов прямо сказал ей: преподавать тебе не позволят, в переводчики тем более не возьмут. Решилась и, с помощью отца добившись отчисления, поехала в Ленинград. И все опять повторилось: сдала экзамены в санитарно-гигиенический институт, набрала проходной балл. А мандатная комиссия опять ее режет. Теперь скорее по «пятому пункту». И хотя значится в нем, что она русская, но бдительный ректор с «хорошей» фамилией Жданов бдительно просекает: Майя Залмановна Амдур – и русская? Тут махровым космополитством пахнет! И пришлось ей забирать документы и идти в холодильный институт. Досдала математику и немецкий и поступила. А там – обратные неприятности. Холодильный оказался едва ли не единственным в Ленинграде институтом, куда евреев принимали беспрепятственно. И собралось их в группе довольно много. Смотрят на Майечку: она же наша! А та ни в какую: я русская! В общем, сочли ее за отступницу.

К тому времени отца опять посадили и отправили на «вечное поселение» в Сибирь, в Эвенкию. А ей стипендию не дают. По всем предметам «отлично», в крайнем случае – «хорошо», а по физкультуре – тройка. И нет стипендии. Да еще каждую сессию перед экзаменом в Большой дом, в Управление МГБ для бесед вызывают и пугающие речи с ней ведут. Сдавай после этого экзамены. В общем, жила тем, что мать из Калинина присылала. А та и сама голодала. Только огородом и спасалась, да еще квартирантов пускала – слушателей военной академии.

Но… отучилась Майя. И даже распределение получила в родную Тверь, на «Химволокно». В том самом 1954 году, когда и отцу вышло освобождение. Правда, они с матерью, которая с сентября 1953-го с ним в Туре жила, там до апреля 1955 года застряли. Но в конце концов их семья все-таки опять собралась на Вагжанова, 33.

17 лет отец был вырван из ее жизни, жизни своей жены, да и своей собственной. Страшные, покалеченные годы. Страх, голод, унижения. Некого спросить, ради чего все это было. Но было. И они не ропщут. И патриотизм их не поколеблен. И чего в этой стойкости больше: русско-першинского или еврейско-амдурского – поди разбери. Впрочем, Рахмиэл Шнеер Залман себя тоже русским считал и считает. Правда, и от еврейства не отказывается.

А Майя Залмановна отработала на «Химволокне» ни много ни мало – 37 лет. Сменный инженер, замначальника цеха, начальник информационного бюро. Сотня мужиков – и маленькая хрупкая женщина, 40 кг веса, запросто с ними управлялась. Першинский характер!

Мария Ивановна умерла в 1990 году. За год до того я успел с ней познакомиться. Жаль, пообщались мало.

Залман Соломонович по-прежнему преисполнен оптимизма. Недавно он приболел. Когда я навещал его в больнице, пообещал позвать на свое столетие, до которого осталось совсем немного. С улыбкой вспоминает, что курить начал лет 90 назад (теперь, правда, не курит), а 45 лет назад перенес тяжелый инфаркт.

Таких вот людей делает русская жизнь.

Автор: Сергей ГЛУШКОВ
16

Новости партнеров

Loading...

Возврат к списку

В Твери прошел городской молодежный марш-бросок «Москва за нами!»
Несмотря на снег и холодный пронизывающий ветер, они пришли сюда, чтобы отдать дань памяти тем, кто ровно 75 лет назад остановил фашистских оккупантов на подступах к столице нашей Родины и перешел в контрнаступление, изменившее ход Великой Отечественной войны.
07.12.201620:02
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию