25 Июня 2017
$59.66
66.68
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
Культура01.06.2010

Родной

Сергей Васильевич Беляков был одним из редких в газетной иерархии заместителей главного редактора, кто с полным правом мог бы сказать своим молодым коллегам: делай как я. Он был классным пилотом, способным по достоинству оценить глубину и емкость чужого текста. По праву Мастера он был более чем строг к своим строкам.

Сергей Васильевич Беляков был одним из редких в газетной иерархии заместителей главного редактора, кто с полным правом мог бы сказать своим молодым коллегам: делай как я. Он был классным пилотом, способным по достоинству оценить глубину и емкость чужого текста. По праву Мастера он был более чем строг к своим строкам. Свидетельством тому – очерк «Родной», так и не увидевший свет при жизни автора. Спасибо, Римма Васильевна Белякова, его друг и жена, доверила нам подготовить рукопись к печати.

Приближаюсь к нему с каким-то ожиданием и душевным волнением. Вот он – ухоженный, ладный, в три просторных окошка по фасаду. Среднее открыто, в окне виден старик: весь белый, лицо по-мужски крупное, лоб широкий, без морщин, нос массивный, щеки впалые. Когда-то голубые, а теперь уже поблекшие глаза смотрят с чуть заметной веселинкой. Голова прикрыта редкими и мягкими волосами. Какими они были раньше, не скажу, всегда их помню такими серебристо-седыми.

– Зайди, родной, не гордись, – слышу из окна тихий, с доброй усмешкой голос.

Прохожу тесовые сени, открываю крепкую тяжелую дверь в избу. Справа русская печь. Около нее Гера. Насторожилась, ворчит. Узнав, сладко зевает и ложится на чистый половичок.

Боковое окошко скупо пропускает в кухню остатки летнего дня, и в полумраке хозяйка дома – тетя Дуня – кажется выше и строже.

– Здравствуй, сынок. Поди, в магазин? – Ее участливый голос еле слышен, говорит она всегда медленно и тихо.

Теперь открываю легкую вполовину застекленную дверь в светлую половину и вижу за широким самодельным столом самого хозяина – Федора Васильевича Леонова. Как всегда, за газетой.

– Читал?..

И пошло-поехало. Теперь от него долго не уйдешь.

Давно хотелось написать о нем. Да уж очень колоритная фигура, в прокрустово ложе газетной страницы не втиснешь. Рассказать, как работал в милиции? Только будет ли интересен сельский милиционер с его тяжкими буднями? А может, как он был председателем колхоза? Но сколько об этом сказано и написано! Чего скажешь нового?

Так все и откладывал. Подумаю-подумаю и вроде соглашаюсь с собой. Чего писать? Пока человек в силе, пусть сам и пишет свою книгу. А что получится, будет от него и зависеть: правильно жил, делал добро – и книга будет умной. Если же приносил зло…

Вот и дождался, в доме поселились совсем другие люди, и стал он мне чужим и холодным. Тогда и решился.

Долгие годы вплотную наблюдал Леонова на охоте. С высоты прожитых лет смею утверждать, что глубже и полнее всего человек раскрывается на природе.

Охота для Леонова была страстью. Бродил он с ружьем по родному приволью до глубокой старости, пока уже трудно стало вытягивать ноги из болотной хляби, а глаз и рука не успевали за всегда неожиданным, как взрыв, взлетом тетерева.

Много охотничьих сезонов мы провели вместе, много дней оставили в душистых лугах и болотах. Чуть шевельну память – и все приближается, оживает. И вот уже лениво потянулись лесные залысины утреннего тумана. Густая и чистая, будто глицерин, роса увлажняет ноги. Голову кружат остатки сна, тишь поля и сырая морось только-только открывающей свои ясные очи природы. И он, угловатый, костистый, в шляпе из рисовой соломки, давно утратившей цвет и форму, с зауером на плече и сеттером у ноги. И говор, неторопливый, тихий, скрипучий, с одышкой…

– Чуешь, родной, ай нет, что под ногой?

Кругом березовый свет, на ветвях чуть подрагивают подрумяненные августом листочки-сердечки, а внизу затеяли игру солнечные зайчики, сбежавшие на землю сквозь поредевшую березовую крону.

– Смотри-ка, сплошной лес, а раньше тут пахали. И хлеба брали много.

Теперь и я почувствовал под ногами бывшую пашню.

– В каждой избе пять-шесть, а то и все десять ртов. Сообрази, сколько хлеба надо. А где земля? Кругом лес.

– Корчевать не пробовали? Мужиков-то в деревнях было много.

– Как не корчевать, корчевали. Да березы-то в обхват, попробуй голыми руками выверни. Уж потом, тракторами. – Помолчал, подумал. – Правда, опять все заросло. Да пашни-то довольно, лесу мало…

Мысленно пробегаю Гурин лес, Большой лог, Курово, Поварню, Пятинные нивы. Там раньше шумел могучий лес – сосна, ель, береза. Теперь подлесок, а в нем сплошь пошел малинник да орешник. И то дело…

Гера жмется к болотцу, горячится, коротким выдохом освежает легкие. Ее челночный поиск все уже, ход быстрее. Теперь вся она – от холодного и влажного носа до напряженного, подпаленного рыжинкой хвоста – кажется мне удивительно гармоничной. В росной траве клубится и тут же гаснет теплое облачко, собака косит в сторону хозяина коричневым глазом, замыкает круг и успокаивается: ей все ясно. Видимо, ранним утром сюда выходил глухарь. На сухом и сочном приболотье он плотно пожировал всякой лесной живностью, сочной малиной, «покупался» в сухом кротовнике. Но вот его чуткое ухо стало улавливать живые звуки, голоса, и глухарь счел за благо удалиться в непролазную крепь.

– Этого не взять. Хи-и-трый, шельмец. Видать, старик, – говорит Леонов, в его голосе слышится торжество житейской мудрости, даже уважение к умной птице.

Вышли к речке, вода в ней холодная и чистая, быстрое течение перебирает зеленые космы на осклизлых камнях. За левым берегом – сплошь поля, по-августовски пестрые. А здесь, на правом – болото, с редкими низкорослыми соснами. Жадно вдыхаю влажный воздух, крепко настоянный на мхе, хвое, багульнике и клюкве. Ближе к берегу стало покрепче, ноги «обнимает» густой и рослый мышиный горошек. Потянуло тмином.

Здесь Гера и замерла в стойке. Запах близкой птицы ударил по ней настолько сильно, что собака застыла на трех лапах, не решаясь сделать еще хотя бы шаг.

– Должно быть, выводок… Ты, родной, смотри левую сторону, – шепчет он мне. – А ты стой правее (к нам только что присоединился третий, мужик сухой, высокий, лет под пятьдесят, со старой курковой двухстволкой). Только не жадничай.

В выводке опасность всегда принимает на себя мать. Коротким и тревожным квохтом она прячет молодняк в траве и уходит от него прочь. Взлетает первая и летит небыстро.

Тетерка с грохотом взорвала траву. Третий бросил ружье к плечу.

– Не тронь! – раздался твердый окрик.

Но поздно. Выстрел грохнул, и прошитая дробью птица упала в кусты. Третий сунул в ствол новый патрон и полез доставать добычу.

Леонов молчал. Однако я видел, как весь он напрягся. Вот-вот взорвется. А Гера по-прежнему держит стойку, устремив застывшие глаза в траву: там затаился выводок. Старик бросил ружье за спину и взял собаку на поводок:

– Пойдем, родной, отсюдова прочь. Эва ведь до чего жадный, стервец!

С тетеркой в руке из кустов показался третий. Он спешил и был весьма удивлен, увидев нас на проселочной дороге.

– Куда собаку увел, Федор Васильевич? Выводок добрать надо, непуганый еще…

Леонов остановился и долго, будто чужого, осматривал мужика. Потом над болотом повисло тяжелое слово:

– Дрянь!

Через годы слышу тот голос. Не буду лукавить, досадно было мне, только входящему во вкус охотнику, оставлять лес. Я совсем еще не устал, ноги просили ходу, а рука то и дело касалась ружья: хотелось пострелять. Однако мы уходили от третьего все дальше, и мне было ясно, что возврата не будет. Смотрел я в сутулую спину старика и думал: «Мог бы и полегче, однако».

Мы шли к дому. Постепенно раздражение улеглось, и я стал чувствовать к старику уважение. Я вдруг понял, что дальше охоты и не могло быть, потому что не доставит радости никакое дело, если в него проникли фальшь и корысть. Лучше все бросить и начать заново.

– Веришь, ай нет, родной, раньше мы с братом Петром только охотой и жили.

Мы присели на мосту, прежде чем разойтись по домам: ему – в Княщины, мне – в Редкино. Дичи брали много, помнится, под Таложней (во куда ходили, к Торжку!) настреляли пар десять. И все молодняк да еще старые косачи. Маток никогда не трогали.

– Да ведь все равно пожадничали. Зачем столько?

– Приходилось продавать. Промыслом жили. Пара тетеревов – двадцать семь копеек, иной раз тридцать две. Дупель, бекас, вальдшнеп – эти шли дороже, считались барской дичью. В конечном итоге и мы не хуже бар понимали в них толк, да деньги надо. Теперь-то сами едим. Дуня большая мастерица их готовить. А вот в твоем роду никто не охотился. Отец был мужик умный, держал с братом кузницу, с ружьем ходить некогда.

Леонов пристально посмотрел на меня и добавил:

– Да, умный был. Только больно горячий. Однако пойдем домой, завтра пойдем под Пень. Ужо там хорошо поохотимся.

Я иду вдоль речки, изредка посматривая на левый берег. Там все сжимается, удаляясь, кряжистая фигура старика, а Гера стала просто черным пятнышком. «Отец мой горячий, – думал про себя. – А ты? Вспомни-ка свое председательство. Как однажды бухгалтерию расшвырял. Не послушались, видите ли, его».

В хозяйстве единственная полуторка и та стояла на приколе – нет бензина. А тут подвернулся лесовоз, сотню литров дает, но за наличные. Председатель велит выплатить, а бухгалтер против – нарушение устава сельхозартели. Вот и рассвирепел…

Смотрю на тот берег. Федор Васильевич уже дома. Тетя Дуня, наверное, кормит Геру, выбирает из шерсти колючки, а старик обязательно ворчит: «В конечном итоге сегодня бездельничала…». Мне же надо еще пройти Жары (удивительно точно назван лес, при солнце в нем настоящие тропики), миновать бочажок, а там и мое Редкино. Под ногами жестко, слегка дурманит терпкий запах можжевельника. На сухих и крутых кочках там и сям веселятся золотистые семейки кукушкиного льна. Глаз чутко стережет и заносит в память красу природы. Но сам невольно продолжаю думать о Леонове…

Держал он колхоз из последних сил, горячился, нер­вничал, но как-то выкручивался. Выполнял и перевыполнял. Ведь сколько тогда было над ним начальников! И каждый командовал, учил, приказывал.

В пятидесятые годы работал я

одно время инструктором в

облисполкоме. И был тогда

в области представитель правительства по колхозным делам, точный чин уже не помню. Так вот этот большой московский начальник целую неделю, бывало, мотается по области на темно-коричневой «Победе». А в понедельник собирался исполком. И целый день, иногда до глубокой ночи, начальник докладывал о нарушениях устава сельхозартели. Это был голый набор фактов – о падеже скота, перерасходе мяса и молока на свои нужды (был и такой лимит) и т.д. и т.п. Иногда доклад прерывал председатель облисполкома:

– Чья зона? Инструктору выехать на место, отдать председателя под суд.

Так я оказался однажды в бывшем Тургиновском районе. В одном из колхозов здесь случилось несчастье: ночью неожиданно грянул сильнейший мороз и в свинарнике погиб молодняк. Московский начальник засек это. Приехал ночью и прямо к председателю райисполкома. Сидим, думаем, что делать.

– Председателя трудно винить, – переживает председатель райисполкома. – Вот его расчет, все доказано на цифрах. Не может держать столько скота, сколько спущено по плану. А мы заставляем, требуем. Он уже и печать в исполком привез.

Так ни к чему и не придя, молча соглашаемся – надо потянуть время, авось пронесет. И нередко проносило.

Если бы тогда чуть ослабить вожжи, если бы чиновники не вязали председателей колхозов по рукам и ногам (а среди них были настоящие доморощенные мудрецы – Белов, Орлов, Могунов, Козлов, Хавкин, Голубев, Иванов, Мезит, Масленкин, Кулагин, Александров – мало ли их!), да они завалили бы страну хлебом и мясом. А в тех условиях, в каких приходилось работать Леонову, не только сгоряча бухгалтерию в окно выбросишь – голову о стену разобьешь.

…Утром встаю чуть свет, Леонов уже сидит под березкой на лавке. Гера торчит столбиком у ног. «Хоть бы окликнул, сплю чутко, услышал бы», – думаю с досадой и чувствую себя неловко.

– Пойдем, родной, задворками. – Голос тихий, спокойный. Внимательно ощупывает меня взглядом, и вдруг чуть заметная улыбка шевелит впалые щеки:

– Патроны-то взял ли?

Было со мной такое, забыл однажды.

– Веришь, ай нет, родной, мой брательник Петр один раз пошел на охоту без ружья. Был, правда, с большого похмелья. Отошли порядочно, тут я и заметил: «Петя, а стрелять-то из чего будешь?» И что ты думаешь? Я еще и виноват стал, зачем сразу не сказал. Однако побежал назад прытко.

Старик мелко, тоненько хихикнул и добавил:

– Думаю, с умыслом тогда сделал, чтобы, значит, похмелиться. Где в доме вино спрятано, знал, спорить никто не будет. Вернулся розовый, разговорчивый. А глаза отводит. Только меня, брат, не проведешь…

Малость пошутили, углубились в болото. Его разделяла поперек на удивление прямая просека, теперь уже затянувшаяся кустарником.

– Чуешь, ай нет, родной, ведь по гати идем. Это княщинский барин напоил мужиков водкой, они и спроворили этот путь никак за два или три дня.

– Да зачем ему гать – дорога? Ехать-то некуда, кругом лес.

– К сударушке наведывался. По деревням нельзя, увидят, судачить будут. Вот и круглил, где поглуше.

Я хотел кое-что уточнить о местном барине, но старик умолк, выровнял сутулую спину и зорко повел взглядом:

– Вон Герка-то где. На стойке. А мы тут про барина…

Собака дотянула по наброду к плотному ивняку и тут легла: не дай Бог сорвать стойку и вспугнуть птицу. Хозяин ни за что не простит.

Раз мне выпало несчастье видеть, как жестоко старик наказал собаку за то, что сорвала стойку. Картина, скажу вам, дикая: кругом божья благодать, а тут беснуется старик, порет собаку ременной плетью. И хотя в тот раз поохотились удачно, радости не было. Я часто бросал взгляд на Геру, она то и дело вздрагивала, пугливо вскидывала глаза на своего обидчика и старалась изо всех сил ему угодить. Я же никак не мог простить Леонову жестокость по столь ничтожному поводу. И уже на склоне дня, когда охота заканчивалась, не выдержал:

– Федор Васильевич, не бей ты больше собаку. Прошу тебя…

Старик медленно поднял на меня потускневшие от усталости глаза. В них промелькнула ирония. Но тут же отвернулся, вдруг как-то ссутулился:

– Доселе помнишь? Эва, какой жалостный…

К несчастью, тогда Гера провинилась еще раз, дичь попадалась часто, она горячилась. Надо бы сесть, дать собаке успокоиться, да где там… И когда последовал грозный окрик: «Герка, ко мне!» – я весь напрягся, а по телу побежали колючие мурашки. Старик потянулся к плети, но потом, видно, что-то его остановило. Он столкнул на затылок шляпу, смахнул ладонью со лба пот и повел глазами в мою сторону:

– У-у-у, какая нехорошая, – зачем балуешь? Вот я тебе задам. Тихо ходи! – И пустил собаку в поиск.

Мне полегчало: все-таки посчитался, упрямый старик. И я потихоньку простил его.

...Тетерев с треском взмыл вверх и покатил вправо. Обычно Леонов не давал промаха, птицу не ранил, не калечил. По одиночной цели дублет ему редко когда требовался. И сейчас он спокойно, с выдержкой, подгонял стволы под выверенный ракурс. Наконец, грянул выстрел, затих, насторожился лес. Но птица даже не качнулась.

Неужто промах?! Так близко. Отлетела дробь? Бывает, но по мелкой птице. А тут наряженный, будто добрый молодец к свадьбе, тетерев…

Леонов безумно смотрел под ноги, на сухом лице охотника застыла удивленная гримаса. Он «разломил» ружье, извлек патроны и продул стволы.

– Взгляни, родной, никак стволы занижены?

Я вскинул ружье к плечу, и оно точно нашло свое место. Конечно, ружье Леонову могло и не нравиться. Досталось оно ему не по выбору, а по трагической случайности. Когда-то ревнивый муж убил соперника, ружье милиция конфисковала и предложила Леонову, как одному из самых надежных в районе охотников. Выбирать не приходилось, таких ружей в магазинах тогда не было.

И все-таки дело в другом. «Дорогой мой человек, – думал я, – уходят силы, а с ними и уверенность. Ведь покатило за семьдесят, но ты никогда не поддашься, будешь и дальше пришпоривать себя, гнать прочь старость. Ну что ж, борись и бодрствуй!»

– Да что-то вроде бы есть, – поддержал я старика, возвращая ему ружье.

– Вот и я говорю.

Позже, когда промахи стали повторяться все чаще, Леонов все-таки обвинил во всех бедах зауер, избавился от хорошего ружья и остался с курковой старенькой тулкой. Однако стрелять лучше не стал. Уже и не мог.

....Август в тот год выдался настолько знойным, что уже к полудню, даже в сырых и тенистых приболотинах, роса исчезла, а с нею оставили землю и следы дичи. Гера угасла, ее поиск стал ленивым.

– Давай, родной, пить чай. Вон и собака стала в ногах путаться.

– Воды только нет.

Старик шарит глазами по мелколесью, ощупывает болотце и молча направляется в самую травянистую заросль. Что-то ищет в кочках, разбирает руками задубевшую на жаре траву.

– Эва, смотри-ка, живой!

В уютной впадинке тихо бьет родник, прозрачная вода выталкивается в мир хрустальным столбиком. Гера жадно припадает к воде, пьет долго, с передышками.

Останавливаемся в тенистом осиннике, где колхозный скот пробил много дорожек, а по бокам – высокие и плотные бровки: сидеть на них удобно и костер развести неопасно. Под тихий лепет осиновых листьев выкладываем помидоры, огурцы, крутые яйца, постное вареное мясо. В котелке настаивается чай, оттуда потягивает божественным ароматом юга.

– Веришь, ай нет, родной, лучшей воды, чем эта, для чая не найдешь. Вот ужо испробуешь.

– Как только нашел в такой-то травище?

Старик довольно посмеивается. А чай и в самом деле хорош, всего согрел, пошел в ноги, согнал усталость. Вспомнилось давнее напутствие матери: «Будет скучно, сынок, выпей крепкого чаю, и все пройдет».

– А вот остудится, и придется выливать. Холодный не годится. Отяжелеешь, в конечном итоге ходить трудно.

Гера отдохнула, то и дело встает с умятой лежки, тихо подходит к хозяину и долго смотрит ему в глаза.

– Хочешь побегать? А найдешь птичку-то, а? Найдешь, найдешь.

Леонов гладит собаку сухой ладонью и начинает собираться. Делает все неторопливо и основательно, чтобы за нами не осталось ничего. «Уж больно ты рационален», – думал я про себя.

– Веришь, ай нет, родной, – будто угадав, о чем я подумал, говорит Леонов, – ходил со мной на охоту мужик. Уж немолодой, никак за сорок. Бывало, наберет с собой еды целую прорву. А толк какой? На жаре колбаса позеленеет, сало сделается осклизлое, масло вытечет. В конечном итоге все побросает. И дома так же, зарабатывал на тракторе много, а никак всей деревне был должен.

Леонов предложил Гере хлеба, но та есть не стала. Он бережно завернул оставшиеся куски в газету и сунул в сумку. Дома отдаст курам. И вдруг тихо засмеялся:

– А вот еще один чудак вспомнился. Закончим, бывало, лосиную охоту уже затемно. Разложим большой костер, благо зима, расстелим на снегу какой-нибудь кусок тряпки и давай кидать туда, кто чего взял с собой. Стол получался шикарный. А он отойдет к елке, поставит мешок между ног и ждет, когда, значит, начнут делить выпивку. Выкрикнут его, подбежит, стакан опрокинет и назад под елку. Повернется к нам спиной, на корточки присядет и чего-то ест. И вот крикнули его опять, заглотнул он вторую порцию – и к елке. А мешка-то и нет. Мужики смеются: «Видать, лиса утащила». Так веришь, ай нет, родной, с рассветом сбегал в лес, а это километров пять будет в один конец, и мешок добыл: на елку в лапник кто-то закинул. Почище собаки след на снегу распутал…

Однако пошли. Теперь будем подваливать ближе к дому, мест хороших впереди много, пустые не придем.

Под умный и тихий говор старика природа вокруг виделась мне щедрее и богаче, а родные места становились еще дороже и ближе. Просветленными глазами я всматривался в окружающий нас мир и открывал вдруг для себя такую красоту, от которой сладко щемило сердце.

– Да брось ты пихать мне грибы, – сердится Леонов. – Небось, уж и некуда?

– Тетя Дуня просила, хочет помариновать. Тебе-то ведь трудно нагибаться, а грибы – вот они, под ногами.

– Эва, какая нехорошая, грибов запросила.

– Так ведь нам же потом и выставляет под водку.

– И то верно.

…Увы, нет теперь в живых Федора Васильевича. Сперва умерла тетя Дуня, старик остался один и прожил долго. Больной и беспомощный, порученный судьбой попечению сердобольных людей, он уходил из жизни тяжело.

И вот я стою у его могилы и размышляю. Окажись ты сейчас живым, чем наполнилась бы твоя душа? Чем?..

Сергей БЕЛЯКОВ

23

Возврат к списку

Сегодня столица Верхневолжья отмечает 882-й день рождения
Атмосфера большого праздника витает в воздухе с самого раннего утра. К полудню к городским площадкам, задействованным в торжествах, начали стекаться горожане и гости областной столицы. На Театральной площади развернулся фестиваль ретро-автомобилей и выставка «АвтоСТОП: 20 лет вместе».
24.06.201720:23
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
29 30 31 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 1 2
Новости из районов
Предложить новость