24 Ноября 2017
$58.46
69.18
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
Культура 01.06.2010

Иван-чай (быль)

Поэма

Поэма

Часть первая
БЕГСТВО

1
В деревню с забитыми ставнями
забрел я не в поисках хлеба.
Колодец – журавль оставленный –
тянул свою шею к небу.
Ан домик жилой вроде –
занавески, герань в окошках.
В ухоженном огороде
окученная картошка.
В доме старик. Добра немного.
Хозяин травы по стенам сушит.
– Здорово, батя! – говорю с порога.
– Здорово. Если не шутишь.
Запах от трав дурманит голову,
хочется зажмурить глаза – и дышать.
Старик один. Дочь и сын в городе.
Изредка приезжают отца навещать.
– Чертей не боишься? – спрашиваю деда.
Ухмыляется старик:
– Здесь же людей нету.
А черти водятся среди них.
В углу образа в золочении жарком,
я с любопытством туда смотрю.
Старик строжает:
– С чем пожаловал?
Предупреждает:
– Иконы не продаю.
То ли принял меня за варнака,
то ль за молодца схожей масти,
кликнул негромко – вошла собака
с огромной слюнявой пастью.
Легла у входа, прицельно глядя,
как ждущий команды цербер.
Такую и в ум не придет погладить –
под центнер.
Я старика, как мог, заверил:
с миром я тут. И притом
нет у меня намерений
ссориться с его псом.

2
Вскоре мы пили самогон суровый
в покойной духмяной избе.
И я, пропустив хмельного,
рассказывал старику о себе:
– Художник я. Правда, непризнанный.
Окончил Суриковский институт.
По определенным признакам
ходу мне не дают.
С трибун лишь трубят о свободе.
А где она у нас?
И вот, как говорят в народе,
перебиваюсь с хлеба на квас.
Картины продаю по трешке,
в удачный торг – за пятак.
Ну а друзьям хорошим
нередко отдаю за так…
Я старался быть ровней деду –
вслед за ним солил, перчил.
И даже о собственных бедах
изъяснялся на его наречье.
Старик слушал – глаза не соловы.
Только хмурился, как на тризне.
Раз перебил – попросил толково
объяснить
«по определенным признакам».
– Ну вот я художник,
у меня свои взгляды.
Я вижу много кругом кутерьмы.
А начальники со званиями и наградами
поучают:
пиши, мол, как видим мы.
А это значит лакировка натуры,
государственного мужа приукрашенный
портрет.
Не искусство, а шуры-муры.
Словом, несогласье с начальством, дед.

3
Я кончил о своих болях.
Кожуру с огурца состриг,
без надобности порезал на доли –
ждал, что скажет старик.
Хозяин молчал долго –
было слышно, как дышит пес.
Видно, старик с толком
перебирал свалившийся воз.
Я чувствовал себя неловко:
в паузе неслучайной –
мои подвиги мелочевкой
казались в стариковом молчанье.
«Подумаешь, драму выдал –
над чем тут лить слезы?..
А может, я просто выдохся,
и все остальное – поза?..
Может, бегу от бессилья
в поисках импульсов внешних,
а выглядеть чтоб покрасивей,
зачислил себя в мятежники?..»
Старик между тем вдумчиво
вглядывался в даль ли, в прошлое,
будто мое злополучие
соизмерял с прожитым.
Я кашлянул осторожно
и попросил деда,
если, конечно, можно,
о жизни своей поведать.
Хозяин наполнил стопку,
гостю плеснул змия бражного:
– Я, сынок, пережил столько,
что и вспоминать страшно.

Часть вторая
РАССКАЗ СТАРИКА
1
К крестьянину от роду планида
не была тароватой –
всяк с мужика тянул жилы.
Врагу не пожелаю заклятому
крестьянской жизни.
А у нас в колхозе в ту пору
дело было дрянь и с зерном,
и с кормами.
В председателях сидел
присланный из
города
этакий фрукт с накладными
карманами.
В сельском хозяйстве разбирался он
как свинья в лимонах,
да и зачем ему была наша грамота?
Он умел хлебосольно встретить
начальство районное,
не замедлить с рапортом.
Ну и, конечно, любил заложить за ворот,
а под хмельком разгон учинять:
– Да я вас в жизни не отпущу в город!
И в хвост, и в гриву, и в душу мать.
Я тогда только вернулся с фронта,
орденами на собраниях козырял.
И особенно раскрывать рот-то
председателю не давал.
Думал: кто он — тыловая крыса.
А я Европу прошел! Берлин брал!
И занес меня председатель
в черный список,
где, говорят, был даже его родный брат.
И вот как-то пригласил я мужиков
на студень,
о председателе завел тары-бары.
А какая-то сволочь возьми и стукни.
И загремел я, сынок, под фанфары.
Мол, настраивал колхозников
супротив председателя,
яблони рубить подбивал.
Выстлали дорожку скатертью.
И прямо на лесоповал.

2
Дали пять лет мне. В то время
Это, считали, не срок – пустяк.
Даже зэки шутили: «Деревня!
Молись, что не четвертак!»
В лагере подъем иль побудку
возвещали звяканьем муторным –
до смерти не забуду
знобкую ту заутреню.
Вскочишь, глаза тараща,
жалея тепло постельное.
А от вахты уже нарядчик горланит:
– Развод без последнего! Что такое, спросишь?
С чем едят? Лучше не знать эти страсти:
притопал в хвосте – будут бить как хотят,
а кто помоложе – опедерастят.
Поэтому на развод и валили гурьбой –
дождь проливной, мороз ли лютый.
И похохатывал конвой:
– Во как работу любят!
Уж, казалось, привычен я был к труду
в колхозе,
войну прошел, коняга старый.
А вот отмантулишь двенадцать часов на морозе –
и посчитаешь за счастье нары.
Люди руки под топор клали,
пальцы оттяпывали, кисть.
Только б не вкалывать на лесоповале,
спасти жизнь.
Помню, бригадник, инженер в прошлом —
мотыль, доходяга, прошел спецтюрьму, –
руку на пень положил и просит:
— Отхвати, браток, пятерню.
Я его увещевать начал:
мать пожалей, сына.
Ушел, как ребенок, плача,
а вечером сиганул под лесину...
Кажется, какая в колхозе свобода?
Тот же лагерь, только с бабами.
А вот тосковал я по дому,
по огороду,
по нашей дороге с знакомыми надолбами.
Пройдешь по ней мальчонком
бедовым,
на росстанях постоишь в мыслях.
Дом – это все-таки не изба
с коровой, это что-то, сынок, внутрях...

3
Мне оставалось меньше года,
как вдруг забрали меня на этап,
передвиженья такого рода
обычны в тех дальних местах.
Этапировали по рекам на баржах,
конвой принимал и сдавал подушно;
после тяжких лесных кряжей
этапы были вроде отдушины.
Но этот вышел мне боком;
с баржи, приставшей к попутным весям,
сбежали шестеро зэков с большим сроком –
«тяжеловесы».
И ладно б сбежали – от века
бегают из-под стражи.
Беглецы прихватили мешок
с «делами» зэков,
оставшихся на барже.
Лагерное начальство, узнав о побеге,
стало ломать голову: делать что?
На барже в трюме сидят человеки,
которые без «дел» никто.
И битый опер, полковник
из управления,
еще величаемый старшим кумом,
нашел-таки спасение.
И вот что придумал.
Лагерь в тайге, как табор.
Зон много.
И из каждой летом бежали.
Кто-то, небось, и находил дорогу,
но большинство, заблукав, погибали.
«Дела» их хранились в спецчасти —
разбой, грабежи, кражи.
Этот-то багаж начальство
и решило взвалить на зэков с баржи.
Вызывают меня:
фамилия, имя, отчество!
Чую, спрашивают грозно.
И тут бьют поддых, в переносицу:
– Да ты рецидивист Морозов!
Били часа два без роздыха,
фашисты не били так.
Признался я, что Морозов
и срок у меня – четвертак.
Отправили в зону подальше,
упредили: «Чур без чудес!»
И стал я опять вальщиком,
Родине давал лес.
А этот громила Морозов,
то бишь теперь я,
давно находился в розыске.
И вышли они на меня.
Привезли в городишко, где числилась
мокруха.
И начали, сплеча рубя:
– Ты что же думал, сука,
мы не дотянемся до тебя?!
И снова били, и пришили «дело»,
хоть я на этот раз и не признался
ни в чем.
И приговорили, сынок, к расстрелу,
и сидел я под вышаком.
И расстреляли б, за ними не станет —
миллионы сгубили, подумаешь, еще душа.
Но тут умер Сталин.
Ответ на жалобу слушал едва дыша.
Освободили. Вернулся в деревню,
не помышляя ни мстить, ни корить.
Впрягся в работу не ради доверья –
семью надо было кормить...

4
Старик умолк как-то разом,
незлобиво вздохнув: «Судьба».
А я, потрясенный рассказом,
не мог долго прийти в себя.
Голову стиснул — и мучился
мыслями, неизвестными мне дотоле.
Не ужившись с ними, хмель улетучился.
И я остался один на один с болью:
во имя чего так недорого
стоит у нас жизнь человечья?!
– На-ка выпей отварчика доброго, –
встряхнул меня дед. – Станет легче.
В лагере порой, отчаявшись –
все, кажись, рухнуло, –
я пил отвар иван-чая
и укреплялся духом.
Он подал мне кружку бережно,
пахнущую лесом, садом ли.
И я скорее из вежливости
выпил необычное снадобье.

Ночевал я на ладном настиле
в сенях, приятно выстуженных.
И размышлял: какая сила
помогла старику выдюжить?
Стержень какой? Какое кредо?
Кладка ль особая? И невзначай
подумал: а может, деду
и впрямь помог иван-чай?..

Евгений КАРАСЕВ

28

Возврат к списку

Губернатор Игорь Руденя провел инспекционную поездку по Твери
Облик города – из чего он складывается? Детская площадка во дворе и брусчатка на центральной площади. Дорога к школе и пандус у поликлиники. Все это – штрихи к портрету нашего города.
22.11.201719:34
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 1 2 3
Новости из районов
Предложить новость