19 Декабря 2017
$58.69
69.09
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
Общество 01.06.2010

Я расскажу о других немцах. Тверь-Оснабрюк. Рождение романа «Искупление»

Звонок из Оснабрюка. Милая взволнованная речь незнакомой женщины. Слово «Тверь» в ее устах звучит с необычайной любовью

Звонок из Оснабрюка. Милая взволнованная речь незнакомой женщины. Слово «Тверь» в ее устах звучит с необычайной любовью.

И совсем скоро открывается: звонит член Союза писателей СССР и России, москвичка по рождению, ныне жительница нашего побратима Оснабрюка Ирина Витольдовна Маевская.

Журналист высокого ранга, опаленная суховеем сталинских репрессий. Ее статьи за честь принимали ведущие советские и российские газеты и журналы. Она автор романов, повестей, стихотворных сборников. Это ее голос звучал на волнах радиостанции «Родина».

Материал от Ирины Витольдовны пришел в декабре, в канун Дня освобождения Калинина от немецко-фашистских захватчиков. И только гнет суровых представлений и дань памяти нашим, русским, советским воинам не позволили тогда опубликовать эту статью, в которой по самой высокой гуманистической шкале речь идет о страдальцах той стороны, о духовных собратьях.

Скованный февральской стужей, полуразрушенный, измордованный недавней оккупацией старинный русский город, именуемый Калинином. 1942-й.

Из этого незнакомого города мне в Москву пришел неожиданный вызов.

Сужденный мне в спутники жизни, бывший на фронте с первых дней войны, нашел возможность нам наконец свидеться. Он был главным переводчиком штаба N-ской армии.

Не писатель, не поэт, не журналист. Однако не найдется, вероятно, в России ни одного читающего человека, незнако­мого с тем, что вышло некогда из-под его пера, ибо после окончания войны он стал основным переводчиком произведений Эриха Марии Ремарка на русский язык - романов «Три това­рища», «Триумфальная арка», «Ночь в Лиссабоне», «Возлюби ближнего своего», «Жизнь взаймы» и других произведений. Имя его - Исидор Михайлович Шрайбер.

В Калинине мне встретились добросердечные люди, одарившие меня уютным, легким, очень теплым белоснежным полушубком. Они называли его «романовский». Моя московская экипировка показалась им, да и вправду была, неподходящей для стоявших тогда трескучих морозов.

В политотделе армии меня познакомили с военными трофеями: целым складом немецких железных крестов, с другими боевыми наградами военнопленных, а также павших в боях, с письмами, фотографиями.

Волнующие уведомления, посылаемые с фронта родственникам с извещением о гибели их близких, изготовленные в скорбно-торжественном типографском исполнении с фотографией каждого убитого, со скорбной просьбой-молитвой, обращенной к Господу, принять прах сей с миром.

Самыми дорогими трофеями для меня оказались письма са­мих фронтовиков, адресованные родным, из которых сегодня можно судить о том, какой ужасающий крен взят нынешними мо­лодыми с их увлечением сатанизмом, ксенофобией, жестоко­стью, бесстыдством.

Несказанно удивила меня в те давно минувшие дни душев­ная высота многих авторов писем, сохранивших в себе гуман­ное, духовное начало. Она стала для меня воистину открове­нием при той интенсивной обработке мозгов гитлеровцами, ко­торой подвергались молодые люди.

Откровение сие во всей своей полноте открылось для меня позднее.

...Вижу себя ранними утрами, лежащей на террасе дачи на раскладушке с разложенными вокруг меня немецкими письмами, давно вывезенными мной, еще во время войны, из Калинина. Всякий раз, когда я беру их в руки, они волнуют меня, вол­нуют несказанно, ибо за старательно выписанными строчками мне видятся умные, хорошие лица духовно богатых молодых немцев, погибших в пламени войны.

«7 декабря 1941 года.

Дорогой отец! Наверное, на свете нет никакого дела, которое можно было бы сравнить с делом простого солдата. Под ураганным огнем в безнадежном положении бредем мы по полям сражений, не сдаемся и молча умираем одинокой смер­тью, отправляемся наверх, в недосягаемое, а наши останки берет в свою землю Восток, как будто бы ничего не про­изошло. Закрываю глаза и вижу своих погибших товарищей: не­мые, безжизненные, серые лица, потухшие глаза. У некоторых в углах рта застыла улыбка облегчения. Длинные серые ряды убитых - беспощадная, жестокая смерть. Смерть, наверное, единственное, что невозможно постичь. Не забудем же никогда наших мертвых. Все, чему мы сейчас подвергаемся, - глубочай­шая трагедия, разрушение, болезнь, страшная ошибка. Если мы когда-нибудь вернемся, то останемся обманутыми судьбой, обессиленными, измученными и отупевшими. Я все больше со­мневаюсь, возможно ли вообще исцеление...

После марша по снежной пустыне мы снова добрались до своих. Мороз остается неумолимым - 20 градусов при посто­янных восточных ветрах. В воздухе переливаются ледяные кри­сталлы, вселенная, кажется, впала в оцепенение.

Реки с давних пор играли решающую роль в военных действиях. Здесь они являются временными границами - по обеим сторонам собираются и строятся силы. Обыкновенный дух почти не может разобраться в быстрой сменяемости пережива­ний. Снег, снег, без конца снег, как будто он уже навсегда.

Кто знает настоящего врага?

Неужели это только большевизм? А нацизм? Разве он не проявление болезни, которая затрагивает всех нас?

Твои письма, отец, как поток тепла, света и любви. Оба рисунка Микеланджело потрясли меня. Как хотелось бы постичь трагедию этой войны с его высоты!

Я не уверен, что увижу твое новое письмо, но я знаю, что оно придет.

Твой Гюнтер».

Отрывок из письма Райнера фон Райнитца:

«25 июля 1942 года.

...Как воплощенный в реальности Страшный суд, война движется на восток. Вчера вместе с венгерскими танками и румынскими отрядами мы взяли Тульчин. Мы оставляем за собой огромные расстояния. Потные, голодные, усталые, мы днем и ночью проходим огромные километры. Борьба с природой, го­рами, реками, плохими дорогами, пылью и жарой почти также велика, как и с русскими соединениями, которые упорно бо­рются. Трупный запах. Наступление идет дальше. Мы потеряли покой. Уверяю вас, что все испытания укрепляют и утверждают меня в желании, несмотря на хаос, служить гуманным челове­ческим целям. Чтобы обрести новый и божественный свет, нужно долго блуждать в ночи. Нигде нельзя узнать человека глубже, нигде он так не страшен, так уродлив и так божест­вен, как под ударами молота судьбы. Я сделал наблюдение, что в состоянии крайней усталости духовная сила воображения делает чудеса. Оживают, возникают перед внутренним взором вселенские черты Данте и полный страдания облик Микеланджело и его страшный суд. Я вижу войну, как суд человечества над самим собой...

На пути нашем возникла роща, лесок. Щебечут птички... Где-то далеко кукует кукушка. Звонко и непринужденно. И я, вспомнив старое поверье, спросил: «Кукушка, кукушка, сколько лет я еще проживу?» В эту минуту она замолкла. Ни звука больше.

Мои дорогие, никто не знает, увидимся ли мы. Утешьте мою любимую, мою драгоценную маму. Сохраним же надежду на Господа и останемся преданными друг другу...»

Мне захотелось поведать русским людям, настрадавшимся в годы войны от немецких агрессоров, о том, что помимо убийц и преступников существовали еще и другие немцы.

Обнадеженная недавно вышедшим из печати в самом престижном московском издательстве «Советский писатель» моим большим романом «Два счастья» (1962), переизданным за­тем массовым тиражом, я возмечтала написать когда-нибудь книгу об этих, других, немцах.

Проходили годы, годы и годы, а во мне все жила эта мечта. Текучка журналистской работы, семья, да и сама жизнь не давали возможности углубиться в изучение материала для создания книги.

Оборачиваюсь назад. Гос­поди, так ведь после войны сколько лет-то прошло!.. Выхо­дит, полжизни жил во мне этот дерзкий замысел. Еще на ста­рой квартире… Еще при жизни мамы. И уж как-то само собой так получалось: что бы ни делала, о чем бы ни писала, он не оставлял меня…

В конце концов решилась. Поставив крест на текущих делах, начала с ознакомления с архивными материалами Герма­нии военных лет, пытаясь постичь менталитет людей иной поры, иной психологической структуры.

Знакомство с огромной автобиографической книгой Вилли Брандта, исповедальной в сущности, знакомство со светлым образом его неповторимой личности, его открытым людям сердцем, весь его жизненный подвиг вдохновили на то, чтобы посвятить его памяти мой роман «Искупление».

Сведущие люди, конкретнее - ученые, занимающиеся исто­рией Германии, посоветовали обратиться к архивным материа­лам мест заключения. Мне открылось нежданное, негаданное, поразившее до глубины души. Самая причудливая фантазия не могла бы нарисовать столь различных типов людей, объединенных общими интересами, одной целью, единой стра­стью - свержения нацистской диктатуры. С Божьим именем на устах, ценой собственной жизни они стремились воспрепятст­вовать ужасу, чинимому на земле их соотечественниками. Среди этих «других немцев» оказались носители высоких граф­ских фамилий, высшие правительственные и военные чины, вы­дающиеся ученые, простые рабочие люди, дипломаты, предста­вители духовенства, известные деятели искусства: писатели, художники, скульпторы, артисты. Элита нации.

Подвергая собственную жизнь ежеминутной опасности ради других, они соединились в равенстве и братстве без различия титулов и чинов, мировоззрений, общественного положения, имущественного и образовательного цензов в единственном стремлении освободить родину от фашистского варварства.

...Они нашли друг друга, эти два единомышленника - обер-лейтенант имперского министерства авиации Харро Шульце-Бойзен, племянник знаменитого кайзеровского гросс-адмирала Тирпица, и Арвид Харнак из известной в стране семьи ученых, старший правительственный советник имперского министерства юстиции, обладатель двух ученых степеней, доктор юриспру­денции и философии.

Оба с юности определили свой жизненный идеал - гумани­стическое служение своему народу. Объединились и стали ор­ганизаторами и руководителями широкой, мощной антифашистской организации, получившей название «Организация Шульце-Бойзена и Харнака».

...Мне удалось посетить знаменитую каторжную тюрьму Плетцензее в Берлине. Фотографии, фотографии... Лики челове­ческие... Лики героев... Я смотрю в ясные, чистые, излучающие любовь и свет глаза Харро Шульце-Бойзена, и горло сжимает у меня спазм боли.

Герои, все до единого, приняли смерть в этих стенах. Большинство было гильотинировано.

Поскольку толчком к созданию романа «Искупление» по­служили письма немцев-фронтовиков в Калинине, то и закон­чить я хочу свой рассказ также письмами, прощальными пись­мами подвижников. Письмами дорогим людям перед смертью.

О душа человеческая, ты и ЭТО можешь вынести: такое письмо написать, такое письмо от дорогого, любимого чело­века, может быть, самого дорогого, самого любимого на свете, держать в руках.

«Берлин-Плетцензее.

22 декабря 1942.

Дорогие родители!

Пришло время проститься. Через несколько часов я рас­станусь со своим земным Я. Я совершенно спокоен и прошу вас также воспринять это с самообладанием. Все что я делал, я делал по воле своего разума, по велению своего сердца, по собственному убеждению, а потому вы, мои родители, зная это должны считать, что ваш Харро действовал из самых лучших побуждений.

До последнего мига буду помнить последний взгляд отца. Думаю о слезах моей дорогой маленькой мамочки.

Окажись вы сейчас здесь, вы бы увидели, что я смеюсь в глаза смерти. Ведь в Европе уже стало обычным, что посев духовный орошается кровью.

(Либертас1 рядом со мной и разделит мою судьбу в тот же самый час.)

А теперь протягиваю всем вам руку и окропляю это письмо одной-единственной слезой; пусть она скрепит его, как печать, и послужит залогом моей любви к вам.

Ваш Харро».2

Либертас, внучка графа Ойленбург унд Хартефельд. Получила отличное образование в Германии, Швейцарии, Англии. Была журналисткой высокого класса, единомышленницей и самоотвер­женной помощницей мужа Харро Шульце-Бойзена.

«22 декабря 1942 г.

Моя несказанно любимая мамочка!

Я нахожусь в каком-то блаженном забытьи, из которого я, такая счастливая, не хочу пробуждаться к суровой дейст­вительности. Ты в моем сердце, ах, если бы я могла заклю­чить в него всю тебя, чтобы избавить от тех страданий, ко­торые сама уже преодолела!

С каждой минутой я все ближе к небу. Харро совсем бли­зко. Я больше совсем не страдаю, и все стало по-человечески радостно, и нет больше никакого ужаса. Мне уже не надо расставаться с моим Харро. Мне больше уже не надо страдать. Нам дано умереть, как Хри­сту за людей.

Я люблю весь мир, во мне нет ненависти, во мне цветет вечная весна!

Ну вот, моя любимая, час пробил: первым пойдет на смерть Харро, и я думаю о нем. А обо мне подумает Элизабетхен, хорошая моя .

С бесконечной близостью и радостью ощущаю всю силу и все сияние света…

Твое дитя».3

...Великие, высокие души. Перед тем, как графиню Эрику фон Брокдорф4 перевели в камеру смертников, она тайком пе­редала одной из арестанток записку со словами из «Эгмонта» Гете: «Если бы я знал, что кровь моя прольется ради многих и принесет мир моему народу, я бы пролил ее охотно».

Роман «Искупление» увидел свет в Ганновере в 2000 году на русском языке.

1 Либертас, жена Харро Шульце-Бойзена.
2 Харро Шульце-Бойзен погиб в 33 года.
3 Либертас Шульце-Бойзен умерла в 29 лет.
4 Эрика фон Брокдорф умерла в 32 года.

Ирина МАЕВСКАЯ, Оснабрюк

Публикацию подготовила Кира КОЧЕТКОВА

55

Возврат к списку

На пресс-конференции с журналистами губернатор Игорь Руденя подвел итоги года
18 декабря губернатор Тверской области Игорь Руденя провел пресс-конференцию, посвященную итогам работы Правительства региона в 2017-м и планам на 2018 год. Участниками разговора, который длился 2,5 часа, стали около 100 представителей региональных и муниципальных СМИ. 
18.12.201719:05
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 30 1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Новости из районов
Предложить новость