12 Декабря 2017
$59.23
69.8
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
Общество 01.06.2010

Жизнь… я был изумлен, откуда сие?!

На 81-м году жизни военный хирург, врач-фтизиатр Алексей Гаврилович Крючков, много лет работавший в Бологовской городской больнице, записал в своем дневнике: «У меня до сих пор живо ощущение зарождения моей жизни, т.е. появление сознания. Это, по-видимому, было еще до рождения. Я как будто был несколько изумлен, откуда сие?! Столько миллионов лет меня не было… а, может, мы многократно появляемся на свет…»

На 81-м году жизни военный хирург, врач-фтизиатр Алексей Гаврилович Крючков, много лет работавший в Бологовской городской больнице, записал в своем дневнике: «У меня до сих пор живо ощущение зарождения моей жизни, т.е. появление сознания. Это, по-видимому, было еще до рождения. Я как будто был несколько изумлен, откуда сие?! Столько миллионов лет меня не было… а, может, мы многократно появляемся на свет…»

Он в подробностях собирал историю своего рода и пытался заглянуть в будущее потомков. Радовался внукам и правнукам. Особенно гордился, что два правнука, как и он, носят имя Алексей: «Я чувствую, что в них мое продолжение. Меня не будет, а они будут жить». Когда самому младшему Леше исполнился годик, прадед завещал ему: «Я прожил весь ХХ век, а тебе прожить весь ХХІ». Сам Алексей Гаврилович не дожил до ста лет меньше трех месяцев.

Интерес к жизни не пропадал у него до последнего дня. Он писал письма, не забывал никого поздравить с днем рождения, помнил все даты и события, вел записи, поглощал огромное количество книг, журналов – эрудиция у него была широчайшая. Правда, рано стали подводить глаза. Но и тогда он доставал ученическую тетрадь и, хотя строчки «плясали», заполнял всё новые и новые страницы: «Воспоминания о разных случаях в моей жизни, когда решался вопрос моего существования – жить мне или не жить».

Родословная

Я, Крючков Алексей Гаврилович, родился 17 октября 1900 г. в деревне Клешня Тульской губернии. Достаточно было одному из моих предков умереть или вступить в брак с другим или другой половиной – и меня бы не было. Мой отец до встречи с моей мамой любил девушку из своей деревни Грушу, любовь была взаимной, и молодые люди собирались вступить в брак. Но не успели – родители невесты, не считаясь с желанием ее, отдали Грушу замуж за богатого жениха. Отец горевал, но потом встретил мою будущую мать.

Самым старшим из рода Крючковых, о ком сохранились воспоминая в нашей семье, был мой прапрадед Никита. Он жил при крепостном праве. У него было три сына, Захар – старший, мой прадед. Захар отличался крутым нравом, и его помещик направил в одно из своих имений на Украине бурмистром. И там этот сильный, крупный, властный человек так проявил себя, что его угрожали убить. Никита, об этом узнав, забеспокоился и пошел к помещику просить отозвать Захара домой.

Мои дедушка Василий Захарович и бабушка Параскева Филипповна вступили в брак совсем молодыми в 1870 году. Род Крючковых был очень большой. После смерти Захара разделились на три семьи. Дед Василий с семьей получил плохонькую хатку, пристроенную к основному дому, доставшемуся старшему брату, земли – мало. Было у Василия три сына и три дочери, да еще дед любил выпить водочки. Курил тоже.

Правда, дед жил не только сельским хозяйством, он работал в Туле на самоварной фабрике токарем, еще умел делать прялки. Был и плотником, и столяром, и, кроме того, был очень музыкален, играл на гармони и скрипке, хорошо пел, веселый был человек с артистическими наклонностями. Но при всех его талантах жила семья бедно. Бабушка в дни получки ходила в Тулу пешком, чтобы взять у него деньги .

Отец мой Гавриил Васильевич был человек трудолюбивый, трезвый. Совсем не употреблял никаких спиртных напитков, даже пива, и не курил. Был бережливый. Он пошел учеником токаря к отцу на ту же самоварную фабрику. Обычно ученики овладевали токарным ремеслом в течение 3 лет. Но моему отцу было достаточно одной зимы. Научился он делать все инструменты. Был к тому же плотником, сапожником и портным, и печку мог сложить, и прялки делал; все ремесла давались ему с первого раза. Был он и музыкален, играл в молодости на гармошке. А потом был грамотен (самоучка, ни одного дня в школе не учился), был религиозен и организовал хор церковный, которым управлял в молодости. Была у него и Библия, он ее купил в магазине за 3 рубля, а это тогда были деньги не малые.

Благодаря трудам и способностям моего отца семья стала зажиточной. Построили новую избу, в хозяйстве появились плуг, веялка, две лошади и две коровы. Отец работал в Туле токарем, а дед остался в деревне заниматься хозяйством и прялками, одно время был старостой.

Обычно деревенские парни выбирали невест в церкви или на гуляньях на праздник Троицы, когда молодежь собиралась со всех деревень церковного прихода. Ксению из соседней деревни впервые на Троицын день заметил двоюродный брат отца и обратил на нее его внимание. Отцу она понравилась, и вскоре пошли сваты. Женились они в 1893 году, когда отцу было 20 лет, моя мать Ксения Алексеевна была на два года его моложе. У них родилось тринадцать детей. Я был пятым.

Детство

Мне было не более четырех лет, когда трое детей из нашей семьи заболели дифтерией. Больных в деревне было много, и наша фельдшерица Мария Егоровна Стечкина (мать будущего крупного ученого Стечкина Бориса Сергеевича) запросила уездную земскую больницу помочь ей. Приехали врачи, обошли все дома. Пришли и к нам ввести детям противодифтерийную сыворотку. Мои два брата умерли от скарлатины, потому меня очень берегли. А так как в деревне боялись всяких уколов, то бабушка и мать решили: пусть начнут с девочек, и если с ними ничего не случится, то разрешат сделать и мне. На мое счастье, девочки перенесли уколы без крика и плача, а если бы закричали… мне не дали бы вводить сыворотку, и я мог не остаться в живых.

Дед Василий делал мне игрушки, рассказывал сказки, был человеком начитанным. Брал меня с собой, если ехал в кузницу лошадей подковать, в лавку за покупками. К сожалению, дедушка умер, когда мне шел 9-й год, умер внезапно. Чинил прялку приехавшей из другой деревни бабе, и вдруг ему стало плохо, лег на кровать. Помню, бабушка давала ему почти единственное в то время в деревне лечебное средство – святую воду, но он уже не мог ее проглотить.

Грустно было без дедушки. Я в то время учился в первом классе земской школы, которую в нашей деревне только организовали. Было много переростков по 10–12 и даже 15 лет, потому меня вначале не взяли. Я пришел домой заплаканный. Мать сказала: «Пойдем. Я попрошу принять тебя». Учительница Ольга Флегонтовна, я хорошо помню ее, подала букварь: «Читай». Я стал читать довольно бойко. Отец меня учил Закону Божию по Библии. Еще была у нас Священная история с картинками, я ее читал с пяти лет. В школе мне было легко, я знал значительно больше, чем требовалось. Знал арифметику, умел писать, хотя почерк мой мне не нравился. На уроках чистописания по прописям мне часто приходилось переписывать одно и то же несколько раз. Ольга Флегонтовна была учительница строгая, но ко мне относилась хорошо.

На вольных хлебах

В 1918 году было много безработных. Многие фабрики закрылись, а тут еще советское правительство решило значительно сократить выпуск оружия. С Тульского оружейного завода уволили несколько тысяч человек, в первую очередь тех, кто из деревень. Уволили и меня как крестьянина.

Лето я жил в деревне и помогал отцу. Но наступал сентябрь, работа в поле приходила к концу, в деревне появились лишние руки. Я стал думать, как бы устроиться на работу в Туле, там я мог учиться в вечерней школе.

С двоюродным братом Митей мы нашли место за один день благодаря его сметливости. Вместе с нами на биржу (без нее на работу устроиться было нельзя) пришел пожилой гражданин, который принес заявку от фабрики. Митя запомнил адрес и сказал: «Пойдем». Фабрика была маленькая, механическая, после закрытия восстанавливалась и набирала рабочих. Мы были очень обрадованы, а когда в деревне узнали об этом наши сверстники, то посчитали нас счастливцами.

Мне было 18 лет. Шла гражданская война, и заведующий фабрикой посоветовал мне попытаться поступить на оружейный завод, где давали отсрочку от призыва в армию. Но войны я не боялся (по неразумению) и отказался. Тогда меня уволили и тем спасли жизнь. Мои сверстники из нашей деревни, которые были мобилизованы, погибли.

На бирже труда я был направлен на оружейный завод, но только на поденную работу – очищать от снега крыши. Я был рад и этому. Затем меня назначили в одну из мастерских чернорабочим. Я не хотел, просил направить меня станочником. Но суровый чиновник не стал со мной разговаривать, написал в списке «отказался» и вызвал следующего. Его помощник, видимо, добрый человек, видя неопытного молодого человека, сказал: «Ведь это счастье для вас, поступайте, а уж там можете хлопотать о переводе на другую должность».

В 1923 году я решил поступать в 1-й Московский университет (тогда был еще и 2-й университет) на медицинский факультет. Экзамен был только устный. Принимал его у меня очень строгий преподаватель. Больше было вопросов по математике и физике, задачки с логарифмами и бином Ньютона. Я, как мне казалось, ответил на все вопросы и спросил: какую же отметку мне поставят? «Неудовлетворительно». Это меня поразило, как громом. Я заявил протест. Меня направили к другому экзаменатору. А если бы я не заспорил?

Получив сообщение из Москвы о приеме, уволился и стал готовиться к отъезду. Накануне с товарищем Левой Колесниковым решили сделать прощальную прогулку по улицам Тулы. Но когда расстались, я вспомнил, что мне еще нужно что-то сказать Леве, и вернулся. По пути встречаем девушку, знакомую Левы – учительницу Богданову Галину Сергеевну. Лева нас познакомил. Галя пригласила нас зайти и дала мне книгу, которая меня интересовала. Это стало поводом для нашей переписки. Если бы я не вернулся к Леве или не было этой прогулки, я бы не познакомился с Галей.

Учеба

Начал учиться в университете. Жил в общежитии в Камергерском переулке, рядом с МХАТом. Получал стипендию, вначале 8 рублей, потом увеличили до 10 рублей в месяц. На хлеб хватало, а вода бесплатная. Иногда удавалось пообедать и в столовой. Хуже с одеждой и обувью. Совсем развалились мои ботинки. Связал их веревочкой, а получив стипендию и отложив на хлеб, пошел на Сухаревский рынок купить что-нибудь из старой поношенной обуви. Продавались сапоги, не новые, но вполне годные. Я примерил, размер подошел, и спросил цену. Продавец запросил больше той суммы, которую я мог истратить, стали торговаться. Проходивший мимо высокий дядя, взглянув на мои ноги, крикнул на продавца: «Ты что, не видишь, человек совсем без обуви!» Продавец махнул рукой: «Ладно, отдаю за твою цену».

Закончил я первый курс. На каникулы поехал в родную деревню к родителям, а потом в Тулу. В августе 1924 года женился на Гале.

Чтобы разгрузить университет, многих студентов, не связанных с Москвой, перевели в разные города. Я поехал в Ленинград с моим товарищем Колей Морозовым. Нам дали общежитие, но вначале не дали стипендию. Родные не могли нам помогать, пришлось добывать средства. Нашли работу в порту. Ходили через день.

В июне ко мне в Ленинград приехала жена Галя, нам дали комнату в общежитии. Галя в том же году поступила в педагогический институт имени Герцена. Целый год жили на одну мою стипендию в 20 рублей. Летом 1926 года у нас родилась дочь Вера, и во время каникул я работал в больнице имени Боткина санитаром, 27 рублей в месяц был заработок.

На четвертом курсе внезапно я заболел во время занятий в хирургическом отделении Александровской больницы. Тут же хирурги установили диагноз – острый аппендицит – и с моего согласия оперировали под местной анестезией. Послеоперационный период протекал тяжело, я был близок к смерти, но мой организм справился. Лежал в клинике полтора месяца. Приехала сестра Гали ухаживать за маленькой Верой. После ее рождения нам стал помогать муж моей тети, иногда присылал деньги.

Я врач

В 1928 году я окончил институт. В том же году, в декабре, меня постигло тяжелое несчастье, скончался отец в возрасте 55 лет от рака желудка. Я горевал, плакал, но поехать не смог, не было денег.

После годичной стажировки поехал по назначению Ленинградского облздравотдела работать сельским участковым врачом. Галя в 1930 году окончила институт и была направлена учительницей математики в Бологое.

Военкомат послал меня как врача запаса на курсы усовершенствования. Воспользовавшись пребыванием в Ленинграде, стал заходить в облздравотдел с просьбой перевести меня к месту работу жены. Просьба моя, хотя и не сразу, была удовлетворена. В сентябре 1931 года я прибыл в Бологое. Первый год работал участковым врачом в Куженкине, а потом был переведен в Бологовскую городскую больницу, одновременно учился заочно по туберкулезу. Все годы был врачом призывной комиссии при Бологовском райвоенкомате и председателем гарнизонной комиссии.

Армия

В сентябре 1939 года я был мобилизован в армию, назначен начальником санитарной службы в 119 отдельный противотанковый дивизион 48-й дивизии. Из Калинина мы подошли к границам Латвии. Жили в землянках. В ноябре я был вызван с вещами в Идрицу, в штаб армии. Меня принял начальник санслужбы в звании генерала: «Мы вас направляем в Латвию. Выбирайте, в какой полк желаете». Я твердо заявил, что в Латвию ехать не хочу. Тогда он мне сказал: «Идите и подумайте», стал соблазнять материальными выгодами. Потом сказал: «А если мы вас направим, не считаясь с вашим нежеланием?» Я сказал, что буду писать жалобу Ворошилову. Он подумал: «Ввиду вашего упорного нежелания, – тут он остановился, видимо, ожидая, что я всё же соглашусь, а я молчал, – в Латвию вы не поедите, но и в дивизионе служить не будете, а направляем вас в на границу с Латвией».

Моя служба продолжалась до конца января 1940 года. Когда закончилась финская война, был указ правительства демобилизовать тех, кто из запаса. В мае я стал собираться домой. Но дивизионный врач сказал: «Вы зачисляетесь в кадры армии и домой не поедите». Меня спасло то, что мой командир капитан Кедров и замполит понимали, что больше пользы я принесу, работая фтизиатром. Как узнал позже, 48-я дивизия в первые дни войны подверглась разгрому. Командир покончил жизнь самоубийством, врачи или были убиты, или попали в плен.

Вернувшись в Бологое, я опять стал работать в той же городской больнице и оставался врачом призывной и гарнизонной комиссий.

Война

В ночь на 23 июня мне принесли повестку явиться в райвоенкомат. Утром я уже был направлен в Великие Луки во вновь организуемый госпиталь вначале старшим ординатором, а вскоре стал начальником хирургического отделения. Через месяц ввиду быстрого наступления немцев нас спешно погрузили со всем имуществом и ранеными в товарные вагоны – мы были вынуждены ехать в тыл. В пути эшелоны немцы бомбили, но нам как-то везло. В Екатеринбурге (тогда Свердловске) получили назначение в Ижевск. Стали прибывать раненые.

Ко мне приехала жена с дочкой. Бологое очень сильно бомбили, и хорошо, что они уехали. Галя стала преподавать в школе, а Верочка – учиться и скоро должна была заканчивать. Мы посоветовали ей поступать на курсы лаборанток. Стали работать в одном госпитале.

Главному хирургу госпиталей Ижевска Ворончилину наш госпиталь понравился, и он решил специализировать его – принимать только раненых с ампутированными конечностями и организовать протезирование, без протезов ампутантов не выписывать. Мы очень скоро научились делать эти операции как нужно. Дело в том, что делая операции вблизи фронта, больше думали не о протезировании, а о жизни раненого и у большинства прибывавших с фронта культи были не пригодны для протезирования.

В 1943 году после Сталинграда и Курской битвы наши войска стали одерживать победы. Тыловые госпитали стали направлять на фронт. Мне тоже поступило распоряжение немедленно собираться. Я направился попрощаться с женой и дочерью. Они не ожидали. Верочка закрыла лицо руками и плакала…

Погрузились в вагоны – медперсонал в пассажирские, имущество в товарные, и к фронту. Приехали в поселок Высокий в 20 километрах от Харькова. Меня назначили начмедом. Скоро стали поступать раненые. Прибыли и новые врачи, все женщины. Кроме меня никто не оперировал.

Через несколько месяцев сообщили из ФЭПа (фронтового эвакопункта), что мы должны переехать ближе к фронту. К тому времени наш госпиталь с 500 коек увеличился до 700, но персонала не стало больше. Число же раненых порой превышало 2500 человек. В Могилеве-Подольском мне предложили подождать несколько дней, пока найдут помещение. Город был переполнен: мост через Днестр взорван, переправа войск задерживалась. И вдруг заявляют: «Вы что же, не знаете, что у вас 200 раненых?» Их привезли и свалили, как дрова, в доме для ясельных детей. Те несколько дней до приезда эшелона с нашим госпиталем были мучительны, а хирург из ФЭПа угрожал мне еще трибуналом. Наконец, эшелон прибыл.

Лето 1944 года было очень трудным. Но ближе к осени раненых стало меньше. В декабре нас погрузили в вагоны и направили в Румынию. Доехали до города Фокшани, где нас задержали не только до конца войны, а до расформирования госпиталя в октябре 1945 года. Новый год встречали в гостинице. В моем отделении находились операционная и самые тяжелые раненые, не подлежащие в ближайшее время эвакуации. На меня также были возложены обязанности по вскрытию умерших.

Работы было много. Раненые продолжали поступать еще долго и после того, как закончилась война. Но пришел конец и нашему госпиталю. Я надеялся, что меня демобилизуют, и я поеду в свое Бологое и как до войны, продолжу работать в городской больнице. Но я был признан годным к службе и в мирное время, и меня направили в отдел кадров группы войск в Румынии, а оттуда – в город Брашов начальником медицинской части госпиталя для венерических больных. После окончания войны в армии появились массовые заболевания венерическими болезнями и туберкулезом. Был приказ не выписывать больных до окончания заразного периода болезни. А так как было велико стремление солдат и офицеров поскорее поехать домой, то была выставлена охрана. Был у нас в госпитале консультант по венерическим болезням, ленинградец, кандидат медицинских наук, и мы с ним впервые и с большим успехом применили при трудно поддающихся лечению случаях американский пенициллин.

Весной 1946 года мне пришло назначение в госпиталь № 2621 для туберкулезных больных в живописной горной местности Трансильвании – в Преадеале, в 10 километрах от летней резиденции короля Румынии. Я вернулся к своей довоенной специальности и до конца военной службы в 1961 году работал в туберкулезных медицинских учреждениях. В Преадеале я получил орден Красной Звезды, к которому был представлен еще во время войны. Отсюда ездил в командировку в СССР с санитарным поездом, эвакуировали из Румынии больных, многих с туберкулезом, и в поезде нужен был врач-фтизиатр. На несколько дней мне разрешили заехать в Бологое. После 3-летней разлуки увиделся с Галей и Верочкой. Потом в сентябре я ездил в Бологое в отпуск.

После очередного расформирования для нас, двух фтизиатров, приготовили два места – в Галаце и Сигете. Мы оба хотели в Галац, но у моего коллеги было преимущество – он был с семьей.

Ночное дежурство

В Сигет, небольшой городок на севере Румынии, я приехал в декабре 1947 года поздно вечером. Первую ночь провел в комнате дежурного врача госпиталя. Дежурила в ту ночь Вера Климентьевна Климиашвили.

Мог ли я думать, что ждет меня в Сигете полный переворот?! Я расстался с Галей после более чем 20-летней жизни и женился на Вере Климентьевне. Если бы я поехал в Галац, как хотел, то ничего бы не произошло. А потом, если бы Галя приехала ко мне в Румынию, как я ее просил, хотя бы на каникулы, но она решительно отказалась, сказала, что ей нужно в каникулы отдыхать, а не ездить по заграницам, и я остался один. Ко всем врачам госпиталя жены приехали, только я жил в одиночестве. С Верой Климентьевной мы быстро подружились, гуляли в свободное время, играли в шахматы, а потом дружба переросла в любовь. Но я был женат, она замужем, и наши половины жили в СССР. Я написал письмо Гале, что полюбил другую женщину и прошу ее согласия на развод. Она ответила: можешь жить с этой женщиной, но не смей разводиться.

С Верочкой в Румынии жили ее мать, старушка-вдова, и 9-летняя дочь Нина. После войны были большие строгости к близким внебрачным отношениям, разводы тоже были резко затруднены. А на месте службы влюбленным не разрешали жить вместе и старались кого-либо перевести в другой город, хотя я заявил начальнику госпиталя и замполиту, что мы с Верочкой решили вступить в брак.

Пришлось пройти несколько судов вплоть до апелляции Гали в Верховный суд. Только в январе 1951 года я получил решение о разводе, а 1 февраля мы с Верой зарегистрировали свой брак в генеральном консульстве СССР в Констанце, а в марте приехал мне на замену врач-фтизиатр. В Тбилиси решилась наша судьба, нас направили в санаторий для туберкулезных больных: Верочку – зубным врачом, меня – начальником отделения. А весной 1954 года мы ехали на новое место службы в ГДР (я был уже в звании подполковника). Только в мае 1961 года, когда я был демобилизован по возрасту, мы вернулись в СССР. Квартиры не было. Поставили на очередь. Стали жить в Москве у тети Кати. Покупали мебель и складывали в сарайчике. Наконец в январе 1962 года нам дали однокомнатную квартиру в Климовске под Москвой…

***

Первой ушла из жизни Верочка. Ее кончину Алексей Гаврилович переживал очень тяжело. Только в 1994 году он поддался на уговоры близких и переехал из Климовска в Бологое, где жила его дочь Вера Алексеевна. Привезли его внуки. Он очень грустил, скучал. Приехав, первым делом перечитал Чехова.

…Вернувшись вечером с дачи, Вера Алексеевна застала отца за приготовлением на утро традиционной чашки кефира. Алексей Гаврилович доложил, что днем заплатил за квартиру, купил газеты, вынес мусор. Затем лег спать. И… Отек легкого наступал быстрее, чем ехала «скорая». Но все-таки он собрался с силами, сказал доктору, где какое лекарство лежит в холодильнике и в какой последовательности его следует вводить. Когда машина «скорой помощи» уехала, Алексей Гаврилович затих, уснул, но наутро поверх одеяла лежала успевшая навсегда остыть рука.

Он не терпел никаких долгов. Часто находил деньги, но никогда не брал. Привычка? Черта характера? В записях Алексея Гавриловича много фатального. Он пронес интуитивное убеждение, что немало случайностей уберегли ему жизнь. В то же время от многого с упорством отказывался или, наоборот, добивался, но не мог воспротивиться переводу в маленький румынский городок, где на 48-м году вдруг влюбился как мальчишка, сохранив это чувство до последних своих дней. В завещании он написал: «Когда придет мой смертный час и я умру, то похоронить меня в гор. Климовске рядом с могилой моей жены Веры Климентьевны. Не вскрывать, смерть моя будет вследствие глубокой старости… Музыки не надо, о панихидах решайте сами, что нас ждет в загробном мире – это великая тайна… Письма в отдельном (желтом) конверте положить со мной в гроб…»

Близкие всё исполнили.

Жизнь, откуда сие?

Маргарита СИВАКОВА

73

Возврат к списку

Владимир Путин пойдет на выборы-2018
Заявление Владимира Путина о намерении вновь баллотироваться на пост главы государства оправдало ожидания подавляющего большинства россиян. Делались предположения, где и когда это важное событие произойдет. Как и в прошлый раз, глава государства не спешил. 
08.12.201720:31
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 30 1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Новости из районов
Предложить новость