24 Ноября 2017
$58.46
69.18
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

К началу
Новости дня
Культура 01.06.2010

Юрий Красавин: Ямуга (маленькая повесть)

Мы стояли на железнодорожной платформе станции Ямуга: я ждал электричку до Новой Корчевы, сойдя с той, что умчалась в Тверь, а он вышел вместе со мною. Ямуга должна была разделить нас, случайных попутчиков, но тут он неожиданно предложил: - Знаете что, напишите мой портрет. Это я вам говорю как богатый человек бедному художнику

1.

Мы стояли на железнодорожной платформе станции Ямуга: я ждал электричку до Новой Корчевы, сойдя с той, что умчалась в Тверь, а он вышел вместе со мною. Ямуга должна была разделить нас, случайных попутчиков, но тут он неожиданно предложил:

- Знаете что, напишите мой портрет. Это я вам говорю как богатый человек бедному художнику.

- А что такое богатый человек? - спросил я самолюбиво.

- Вот только не надо намекать на духовные ценности, - сказал он раздраженно. - От этого у меня сразу зубная боль. Все просто: богат тот, у кого есть деньги. А у меня их столько, что они даже размножаются самопроизвольно. Поскольку вы теперь на мели, я предлагаю вам работу по вашей специальности: запечатлейте мой образ для потомков. И мне будет утешительно, и вам лишняя денежка не повредит. Ну, как?

Я сказал, что он обратился не по адресу: для создания портрета ему надобен живописец или фотограф.

- Мне лучше знать, кто мне нужен, - отвечал этот денежный человек. - Вот Фурманов написал про Чапаева, а сколько героев гражданской войны осталось в неизвестности! Василию Иванычу повезло: встретил писателя. Может, и мне повезло: я встретил вас. А у меня правило: из каждого житейского случая извлекать выгоду.

В электричке мы совершенно случайно оказались рядом, а заговорили где-то на полпути от Москвы до Ямуги. Странно, что этот состоятельный человек ехал в электричке, а не в дорогом автомобиле. Наверно, это была его прихоть.

- Сколько времени займет написание романа? - деловито спрашивал он. - Я имею в виду не такой, как «Война и мир», а вот, к примеру, как про Чапаева.

Я сказал, что Фурманову для этого понадобилась как минимум гражданская война, а не двухчасовое сидение в электричке.

- Что, не получится романа? - озаботился он. - Тогда, может быть, вот как Тургенев про Муму написал. Неужели я и на «Муму» не потяну?

- Вы-то, может быть, и потянете, да я-то не Тургенев!

- Ладно вам прибедняться! - сказал он, нахмурясь. - Печатаетесь в столичных журналах…Что вам стоит написать книжку хотя бы в сто страниц! Сколько на это уйдет времени?

Я призадумался: как-никак мне предлагали создать нечто классическое… на уровне Тургенева или хотя бы Фурманова. Да еще и о сроках спрашивают…

- Если речь идет о графоманском сочинении, то работы на пару дней, - сказал я тоном плотника, который подряжается срубить баньку. - А если надо написать более или менее художественно, то… по-видимому, на год работы. Да и то, как тут ручаться за успех!

- Сто страниц за год? По странице в четыре дня?

Подрядчик мой усмехнулся.

- Это по крайней мере десяток страниц черновиков, - пояснил я. - Это бессонная ночь, разбитый вдребезги день, полное изнеможение, головная боль и прочее.

- Да? - произнес он тихо и озадаченно.

- А вы как думали! Вот Гоголь писал первый том «Мертвых душ» шесть лет. В поэме этой, помнится, три сотни страниц. Значит, по пятьдесят страниц в год, то есть в среднем по пять-шесть строчек в день

- Да? - опять озадаченно сказал он. - Ишь ты… А что, верно. Много хорошо не бывает.

- И перед вами не Гоголь, - опять напомнил я.

Неподалеку от нас стояли и покуривали двое парней, и я только потом сообразил, что они имеют какое-то отношение к моему собеседнику. Впрочем, они не слушали нас.

А вокруг был весенний лес в молодой листве, не умолкающий птичий щебет, ласковый ветерок веял.

Если б не этот попутчик, сошедший вместе со мной с электрички и возжелавший стать героем литературного произведения, я прогулялся бы вон по тем мосточкам, посидел на знакомой поляне, слушая звуки лесной жизни. Затем, собственно, я и сошел именно в Ямуге, а мог бы доехать и до Решетникова - там отходит от главной магистрали ветка на Новую Корчеву. Однако вот попался заказчик литературного портрета…

Кстати, до сих пор я не знал ни имени его, ни фамилии, таково уж было наше дорожное знакомство, но тут, на платформе Ямуги, он назвал себя: Кубаров Игорь Витальевич. Назвался он в расчете на то, что я соглашусь на его предложение.

-Так и быть, я напишу о вас рассказ, - сказал я.

- Повесть, - поправил он. - Это будет посолидней.

- Ладно, маленькую повесть. Чтоб не напрягаться, объемом… ну, скажем, десять-пятнадцать книжных страниц. Это немало, поверьте! Срок исполнения - три месяца. Там будет отображен ваш внешний и внутренний облик, насколько это возможно, перечислены ваши деяния, какие пожелаете увековечить, имена предков, друзей, жен, любовниц… собутыльников и сокамерников…

- Это ж не групповой портрет, - возразил он, не обидевшись на «сокамерников». - Только я, и больше никого!

Тут подошла новокорчевская электричка, и я, уже садясь в вагон, торопливо договаривал:

- Значит, так: если вы меня нанимаете на работу, то будете ежемесячно платить мне жалованье… ну, скажем, на уровне зарплаты машиниста этой электрички.

Двери вагона сомкнулись, разделяя нас.

Пока я шел по вагону, ища свободного места, его лицо плыло в окнах, удаляясь. На нем было такое выражение, словно он хочет еще о чем-то спросить и досадует, что не успел: адреса своего я ему не дал, вот что! Ничего, коли и впрямь понадоблюсь, найдет.

Я же был доволен завершением нашей беседы: он пошутил и я пошутил… день весенний, отчего не повеселиться!

2.

Я так полагал, что на том наше знакомство и закончилось, что больше мы с ним никогда не увидимся. Но дня через два или три Игорь Витальевич Кубаров появился перед дверями моей квартиры в Новой Корчеве со словами:

- Я вас вычислил!

Гость разделся в прихожей, с любопытством рассматривая на стене типографское изображение женщины, только что отрубившей голову человеку.

- За что она его так? - спросил он.

Я пояснил, что хозяйка этак обезглавила квартирного вора, застигнутого на месте преступления. Он вслух прочитал:

- «Юдифь»… Джорджоне… Ишь, как она его! Без суда и следствия.

Я пригласил гостя в свой кабинет… если, конечно, это можно назвать кабинетом.

- Я думал, писатели живут побогаче, - признался он, оглядываясь.

Книги на полках, письменный стол, стулья, шкаф, в котором и посуда, и книги; диван, на котором сплю. Рядом - комната жены, у нее поуютнее, но тоже ничего лишнего.

- А что, собственно, вы ожидали увидеть? - самолюбиво спросил я.

Он стал перечислять:

- Ковры на полу и на стенах…. кресла кожаные… стол письменный вдвое больше этого… Послушайте, а почему у вас книги на открытых полках? Знаете что, я вам куплю шкаф, вы его поставите вот сюда.

Мне стало ясно, что, если ему не дать отпор сразу, потом будет труднее.

- Благодетель вы мой, - сказал я, - вас ни о чем не просят в этом доме. Это вы пришли о чем-то попросить меня, неимущего человека. Наверно, вам нужна моя помощь. Или я ошибаюсь?

- Все понял, не дурак, - быстро ответил он. - Дурак бы не понял. Извините.

Жена вышла к нам из соседней комнаты поприветствовать гостя и тотчас ушла на кухню поставить чайник.

- Вы еще не начали писать? - тихо спросил он.

- Что именно?

- Мы ж договорились: повесть обо мне.

Несколько секунд я изучал его. Он был так воодушевлен, что даже похорошел.

- Разумная хозяйка начинает доить корову, лишь положив ей в ясли охапку сена или угостив корочкой хлеба, - сказал я ему наставительно.

- Все понял, не дурак, - сказал он и быстрыми шагами вышел в прихожую.

Вернулся с чемоданчиком своим, раскрыл его, достал коробку конфет - большую, черт побери, коробку, с ленточкой и с бантиком! - бутылку коньяка, большой пласт копченого окорока в фабричной упаковке и баночки консервов, четыре штуки.

- Это просто так, гостинцы. А вот задаток, как договорились: ваше жалованье за месяц вперед, на уровне машиниста электропоезда. Ровно через месяц, день в день, получите столько же. Потом еще… При окончательном расчете предполагается премия.

Такого оборота событий я, признаться, не ожидал: чтоб вот так сразу и деньги. Но невозмутимо принял их, поразмышлял немного, потом спросил:

- Это чистые банкноты или на них слезы бедных, кровь невинных?

- Деньги - это деньги, и ничего более, - отвечал мой гость сурово.

- Я спрашиваю потому, что нельзя ставить церковь на средства, добытые неправедным путем, - Бог накажет. А книгу писать - дело святое, оно несовместимо с нарушением основных заповедей: не убий, не укради.

- Мой бизнес не противоречит ни Уголовному кодексу, ни Христовым заповедям, - сказал он, чуть принахмурясь.

Я же подумал, что не следует мне быть слишком щепетильным. Зачем совать нос в чужие дела? От большого знания большая печаль.

- Ударим по рукам? - предложил он.

Мы ударили. А потом перешли на кухню, чтобы там обговорить некоторые детали предстоящего мне дела.

Во-первых, будет ли он в моей маленькой повести называться собственным именем или сочинить иное?

Он подумал и решил:

- Замените в фамилии одну или две буковки, любые.

Во-вторых, намерен ли он позировать для своего портрета, то есть показывать себя в деле, в умной беседе, или мне нужно напрягать воображение?

- Да ведь мы уже общались, - неуверенно сказал он.

- Этого вполне достаточно для создания литературного портрета малой формы, - заверил я.

Он удовлетворенно кивнул, и мы перешли к третьему: должен ли я на его образе кое-что подретушировать?

- Как это? - не понял он.

- Ну, можно ведь написать, что у вас римский нос, орлиный взгляд и статная фигура…

- Зачем приукрашивать! Я ж не ради рекламы - просто-напросто желаю запечатлеться в русской литературе.

- Вопросов больше нет, - заключил я

И мы выпили по рюмочке армянского коньяку.

3.

Неделю спустя я получил от него письмо. Кубаров по-деловому написал, что «в таких условиях, то есть в вашей квартире-скворешнике, невозможно плодотворно работать: тесно, маловато удобств…», и предложил нам с женой поселиться у него на даче. Там лес кругом, тихо, никто не будет беспокоить - соседи солидные. Рядом Московское море, можно рыбу удить в порядке отдохновения…

«Для вас там и кабинет, и спальня, и столовая, и комната отдыха с бильярдом… Книг, правда, нет, но вам привезут любые, какие скажете, я распоряжусь».

Прочитав это, мы с женой поулыбались: гостить где-либо не в обычае у нас.

«В четверг за вами приедут» - так закончил он письмо.

И верно, в ближайший четверг молодой человек в темных очках позвонил нам в дверь. Ну да, это был один из тех двоих, что я видел на станции Ямуга.

- Я за вами, - сказал он. - Хозяин сам хотел приехать, но не смог, занят.

Сначала я решил съездить на ту дачу один, посмотреть, как там и что: действительно ли благословенное место или оно таковым выглядит лишь в представлении его владельца.

По пути туда молодой человек, которого звали Валерой, сказал о своем хозяине с улыбкой:

- Деревенский. И чудит по-деревенски.

Оказывается, два года назад Кубаров в родном селе, то есть там, где он провел свое детство, купил здание старой школы, в которой и сам когда-то учился. Построена она была сельским богатеем перед революцией 17-го года как жилой дом для себя. Богатей владел фабрикой, да и не одной: в них валяли валенки, обжигали горшки и кринки, делали кирпич и чесали лен. Он приходился Кубарову то ли прадедом, то ли братом прадеда. В общем, родня. Правнук выкупил дедово гнездо, перевез на новое, дачное, место: дом огромный, в два этажа, по карнизам деревянные кружева; парадное крыльцо с точеными балясинами; на окнах резные ставни; на самом верху - светелка со стрельчатыми окошками и остроконечной кровлей на манер колоколенки, но вместо православного креста над нею золотой петушок.

Я погулял вокруг этой дачи, не заходя внутрь ее, - корабельные сосны… зеленые мхи… посыпанные игольником тропинки… теньканье синиц и перекличка зябликов… плеск волны под невысоким обрывом…

Вернувшись домой, я рассказал жене о своих впечатлениях. Мы не промедлили со сборами, и уже через день исполнительный Валера приехал за нами.

На этот раз хозяин дачи встретил нас у ворот. Был он благодушен и нетерпелив: ему хотелось показать нам свои владения и увидеть наш восторг. Он провел нас по всему дому, открывал двери комнат одну за другой, говоря не без гордости:

- Вот вам кабинет - стол просторный, кресло удобное… вот выход на веранду, можно прогуливаться или поиграть в бильярд… вот гостиная.

Мы поднялись по витой лестнице в светелочку, постояли там, оглядывая даль и близь, и спустились в благостном состоянии духа - все нам понравилось.

- Пойдемте на кухню, - позвал хозяин, очень довольный произведенным на нас впечатлением.

По пути туда он опять распахивал двери:

- Это ванна, туалет… вот тут лестница в погреб, только там пока ничего нет, но скоро будут и огурчики маринованные, и грибочки соленые, и капустка квашеная, и прочее.

Кухня блистала эмалированной посудой с яркими цветами, богатой люстрой, новеньким оборудованием - холодильником, электроплитой и еще чем-то непонятного мне назначения… Хозяин нажал на кнопку - распахнулись дверцы шкафа в стене, открылись сияющие недра его, а там разноцветные бутылки.

- Что будем пить? - спросил он.

«Так в иностранных романах герои говорят: что будем пить, сэр?» - подумалось мне, и я спросил:

- А что вы можете предложить, сэр?

- Коньяк, виски, сухие вина… Есть пиво чешское, баварское и наше, российское. Есть и водка, разумеется.

- А как насчет чаю, сэр?

- Вы не употребляете крепких напитков? - удивился он. - Это не в традициях русских писателей. Неужели вы даже в торжественных случаях…

- Случается, выпью, но… редко! Что-то я не испытываю от этого радости.

- Вам надо показаться врачу, - сказал он озабоченно. - Как так? Питие не радует - это ненормально. Однако же давайте попируем на просторе, под соснами. Там все-таки вольней дышится.

Мы расположились в плетеных креслах под раскидистой сосной. На столике перед нами появилась заграничная колбаса, рыба копченая, икра черная и красная, заморские фрукты в огромной хрустальной вазе.

- Давайте поговорим о делах литературных, - предложил хозяин, разливая по бокалам кому вино, а кому коньяк.

- Вы имеете в виду работу над вашим портретом? - уточнил я и предложил ознакомить его с началом маленькой повести о нем в порядке, так сказать, контрольного отчета исполнителя перед работодателем.

Он оживился от моей шутки. Я достал несколько листочков рукописи и прочел от слов «Мы стояли на платформе железнодорожной станции Ямуга…» до того места, где «двери вагона сомкнулись, разделяя нас…». Герой повести слушал внимательно, не забывая, впрочем, наливать себе в бокал, а когда я кончил читать, спросил этак размышляюще:

- Интересно, почему вы начали не с того, как мы сели в Москве в электричку и оказались соседями. Там у нас была интересная беседа. Сначала вы разговаривали с женщиной, а та держала в руках книжку с развратной картинкой на обложке.

Так было. Я удивился: женщина в почтенном возрасте, что ее привлекло в том чтиве?

- А потом мы с вами немножко поспорили. Может, именно это нужно для закваски? Что если начать оттуда?

- Очень уж издалека, - возразил я.

- А пусть читают!

- Мужчина слишком длинным ухаживанием рискует потерять благосклонность женщины, - сказал я, - а писатель длинным предисловием быстро наскучит читателю.

К моему удивлению, выпив бутылку коньяка под разговор о делах сугубо творческих, Кубаров почти не опьянел. Я даже выразил по этому поводу удивление.

- Практика! - сказал он. - Еще с Магадана.

Про его Магадан мне было известно только то, что он там работал и вроде бы даже в золотоискательской артели, на чем и разбогател стремительно… а подробностями я не интересовался.

- У вас там внешность моя не описана, - сказал он. - В девятнадцатом веке - а это ведь золотой век нашей литературы! - начинали как раз с внешности: вошел господин, одетый в то-то и то-то, причесанный вот этак… и сразу портрет, верно?

Мне нравятся подобные разговоры, и мы очень живо порассуждали о портретных характеристиках и их значении в художественном произведении.

4.

В то время я писал «повесть о снегах». Она увлекала меня, потому что мои герои оказывались в необычных положениях и совершали глупые или героические поступки, повергая меня самого в изумление.

Между тем жаркое лето воцарилось вокруг дачи, в которой мы жили. Лес окружал нас - знойный, роскошный лес с птичьим гомоном, смоляным запахом, с ветерком из багульниковых низин. А над моим письменным столом - следовательно, и в голове моей! - шел снег, скрипели санные полозья, мела метель, вьюга крутила… Мне казалось даже странным, что изображаемые мною события не нарушают лесной тишины, а ледяные ветры оттуда не умеряют летнего зноя здесь.

Больше всего мне нравилось сидеть в светелке - там было тесненько, но светло даже в пасмурный день. В ней стояло удобное кресло и столик типа журнального - не писать, а читать хорошо; тут посещали меня только хорошие мысли.

Отсюда был виден лес во все стороны, Волга с плывущими по ней теплоходами или парусными яхтами; крыши соседских дач проглядывали в кронах сосен и елей.

После нашего дружеского застолья хозяин не появлялся на своей даче довольно долго. Я же настолько вжился в события своей повести и так погружен был в них, что с недоумением уставился на автомашину, въехавшую в дачные владения, уже ставшие теперь «моими». А из автомашины вышел сам хозяин дачи, усталой походкой пошел к крыльцу.

- На Колыме был, - объяснил он свое долгое отсутствие. - И на Камчатке… чуть на Аляску не перекинулся!

Залез в ванну, плескался там, вышел оттуда в богатом халате, извинился перед моей женой:

- Вы разрешите мне так, по-домашнему?

После разговора о том, о сем он поинтересовался, как идет у меня работа.

- Жиденькая получается повестушка, - пожаловался я. - В ней ничего не происходит. Ну, приехал мой герой, потом уехал… Подвигов не совершает, мудрых речей не произносит.

- Не отчаивайтесь, - подбодрил он весело. - Муки творчества - это прекрасно. А мудрых-то рассуждений я и от вас не слышал.

- Герой не я, а вы. А что до меня, то… Пушкин говорил: прозаик должен быть немного глуповат, даже если это Лев Толстой.

- Ишь ты, как он про Толстого-то! - подивился Кубаров.

Я решил прочесть ему продолжение повести от «Я так полагал, что на том наше знакомство и закончилось…». Он несколько раз смеялся, приговаривая:

- Все правильно… все так.

Я остановился на том месте, где описывался внешний вид его дачи. Кубаров сказал:

- Не знаю, чем вы недовольны. Мне нравится.

- Насколько я понимаю, - сказала моя жена, - главные-то события вашей жизни остаются за рамками повествования.

- А бог с ними, с главными-то! - весело отозвался он. - Обойдемся без них. Кто знает, что главное, а что второстепенное.

Поскольку мой работодатель столь одобрительно отозвался о результатах моего труда, я решил, что оставлю все так, как написалось, не стану ничего править.

- А как вы назовете это сочинение с моим портретом? - спросил он.

- М-м… В самом деле… А давайте так: «Герой нашего времени». Просто и со вкусом.

- Лермонтов обидится.

- Мы ему ничего не скажем, а он не догадается прочитать.

Мы условились, что я поставлю заголовком повести название станции, на которой мы с ним заключили наш договор - «Ямуга».

5.

Через неделю он приехал не один, а с целой компанией крепких молодых парней. О чем-то они жарко спорили, стоя возле гаража. Потолковав, парни уехали, а Кубаров поднялся по лестнице ко мне в светелку. Был он чем-то раздражен, на мой вопрос о причине раздражения сказал, махнув рукой:

- Да так… пустые хлопоты.

Чтоб хоть немного развлечь его, я прочитал ему описание того, как он показывает мне свою дачу, и о том, как мы сидели в плетеных креслах под соснами и обсуждали роль портретных характеристик в художественном произведении.

- Тут я вроде бы как умным смотрюсь, что-то понимающим в литературе, - удовлетворенно сказал он. - Так что давайте поподробнее.

- А чего размазывать кашу по киселю! - возразил я. - У литературного произведения свои законы. Промедление с развязкой смерти подобно. Завтра я готов буду прочитать вам конец повести - о том, как мы покидаем вашу дачу, как расстаемся с вами.

Он явно огорчился, даже опечалился.

- А нельзя ли закончить на хорошей ноте? - спросил он. - Ну так, чтоб у читателя возникла симпатия к человеку на портрете, то есть ко мне.

- Она неизбежно возникнет, - заверил я. - Как же иначе! Герой моей повести великодушен, добр, приветлив, деловит… хлебосолен! Он самым благородным образом пригласил в гости неимущего литератора… обласкал, можно сказать, пригрел на своей груди.

- Вот-вот, вы все норовите сатирически…

Тут мы согласно посмеялись. Даже повеселел он и отправился за коньяком. Вернувшись, заявил:

- Как хотите, а нужен неожиданный конец.

На этот раз я тоже выпил коньячку и, должно быть, потому предложил закончить повествование так: главного героя убивают бандиты. Не надо описывать страшную сцену убийства, просто пришел Валера и сказал: «Хозяина застрелили… до свиданья вам».

Он задумался, потом отверг эту идею:

- Не надо искушать судьбу. У вас есть рассказ «Грибы с глазами» - это о живом человеке, жителе Новой Корчевы, как сгорел его дом. А когда сочинение ваше было опубликовано, дом тот и впрямь сгорел. Вы - опасный человек.

То ли он в шутку это сказал, то ли всерьез. Наверно, пошутил.

- Трагический конец очень украсил бы сюжет, - пожалел я. - А вас, Игорь Витальевич, сделал бы истинно героем. А потом - это ж в духе нашего времени: писатели да артисты самоубиваются, а вашего брата, предпринимателя, отстреливают, как зверей с ценной шкурой.

- А давайте так, - сказал он после длительного размышления. - Напишите, что я подарил вам эту дачу.

- Неплохая идея, - пробормотал я. - Почему бы в самом деле вам не подарить ее? Правда, я не знаю, зачем она мне нужна.

- Как это? Вам же тут хорошо работалось. Вы думаете, зачем я поселил вас здесь? Чтоб дух творчества витал над моей дачей! Понимаете? Чтоб соседи говорили потом: вот на этой даче писатель такой-то написал вот такую-то книгу.

- Хозяйство мое безлошадное, - сказал я. - А владельцу этой дачи надо платить за свет, за отопление, за охрану, да еще и налоги. Зачем мне эта головная боль?!

- И все-таки повесть надо закончить именно оптимистически: я вам сделал такой подарок. Трудно вам, что ли, приписать пару строк!

Я слабо отбивался:

- Приписать можно что угодно. Только кто этому поверит! Ну посудите сами: с чего это деловой человек, будучи в трезвом уме и ясной памяти, подарит такую замечательную дачу совершенно чужому человеку?

- Может, и поверят, - возразил он.

Подумав, я предложил:

- Тогда конец будет такой: вы мне вручили дарственную с печатями, а на другой же день приехали крепкие ребята, взяли меня за горло, и я подписал дарственную на имя одного из них. Идет?

- Нет, конец все-таки должен быть счастливым.

Теперь задумался я. И было о чем! Два месяца меня привечали на этой даче, дорогими винами поили, деликатесами кормили. И не бог весть что от меня просят: всего-то приписать три-четыре строчки… И я согласился.

* * *

Так оно и было бы сделано согласно воле заказчика. Но не получается…

Видите ли, вскоре после того как мы с женой вернулись к себе домой, в Новую Корчеву, к нам пришла поразившая нас весть, что Игорь Витальевич Кубаров убит… застрелен на платформе станции Ямуга. Мало того: дача его сгорела дотла.

Подозреваю, что моя маленькая повесть о нем - единственный след, оставшийся от жизни этого человека.

60

Возврат к списку

Губернатор Игорь Руденя провел инспекционную поездку по Твери
Облик города – из чего он складывается? Детская площадка во дворе и брусчатка на центральной площади. Дорога к школе и пандус у поликлиники. Все это – штрихи к портрету нашего города.
22.11.201719:34
Больше фоторепортажей
В этом году только в столице Верхневолжья он собрал более 28 тысяч человек, а в целом в Тверской области в ряды полка влились более 79 тысяч наших земляков. Акция «Бессмертный полк» прошла в Твери третий раз подряд.
09.05.201719:02
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 1 2 3
Новости из районов
Предложить новость