22 Февраля 2017
$57.86
61.21
PDA-версия PDF-версия Аудиоверсия

Новости дня
P.S.01.06.2010

Феликс Ветров. Яблоня моего отца

Привет, отец! Помнишь, - мы катили вдвоем по кольцевой дороге на нашем «Жигуле», как мы шутили - «цвета соленого огурца»... Был вечер. Садилось в тучи розовое солнце, машин было мало, мы ехали не быстро. Казалось, весь майский зеленый мир испытывает облегчение вместе с нами...

Привет, отец!

Помнишь, - мы катили вдвоем по кольцевой дороге на нашем «Жигуле», как мы шутили - «цвета соленого огурца»... Был вечер. Садилось в тучи розовое солнце, машин было мало, мы ехали не быстро. Казалось, весь майский зеленый мир испытывает облегчение вместе с нами... В тот день стало ясно, что мама выживет... Что самое страшное позади, что внезапная операция, недели неизвестности и ожидания - уже в прошлом, смерть отступила, можно перевести дух и снова жить. Вечер был чудесный, мягкий и теплый, и меня переполнял особенный покой после пережитого нами. Наверно, то же испытывал и ты - ты вдруг запел. Затянул негромко любимую нашу песню, одну из тех, что годы и годы согревала народную жизнь, «Темную ночь»... Я подхватил, мы напевали вполголоса, сидя рядом бок о бок и глядя вперед через стекло на вечернее шоссе, ты за рулем, я справа. Ты был всегда, всю нашу жизнь, очень сдержан и молчалив, почти всегда закрыт, словно не мог и не умел выражать эмоций, и я знал: этой песней ты говоришь больше, чем сказал бы словами.

Ты меня ждешь...

И у детской кроватки не спишь... -

пел ты, я поспевал за тобой, и получалось как-то удивитель­но хорошо, просто и значительно:

И поэтому знаю - со мной

Ничего не случится...

Лицо твое, усталое после недель великого скрытого волнения, было мягким, почти детским... И мы пели, еще не веря в свое счастье.

Смерть не страшна,

С ней встречались не раз мы в степи...

Вот и сейчас

Надо мною она-а кру-жи-и-ится...

Мы пели легко, бездумно повторяя слова куплета, теплый вечер радовался вместе с нами... И тогда, оборвав песню, ты сказал вдруг, глядя вперед, как бы не мне, а кому-то в пространство:

- Вот тогда я и посадил ее...

- Что?

- Яблоню... у дома...

- Яблоню?

Но ты не стал объяснять, ничего не ответил.

А через десять дней я хоронил тебя.

Прости меня. Прости, что узнал и понял тебя, когда уже все стало поздно, после твоей смерти. Спасибо тебе, что ты был таким, каким был. Огромна моя вина перед тобой. Вина незнания твоей жизни. Ты никогда не хотел говорить о себе, почти ничего и не рассказал. Лишь короткие непонятные обрывки мыслей, обрывки воспоминаний - как об этой яблоне в тот вечер. Да почти все, что знаю о тебе теперь, я узнал от других. На поминках. И после - в девятый день.

Как странно все у нас - тебя, еврея, коммуниста, сына правоверного винницкого иудея, мы провожали по нашим полуязыческим-полухристианским обычаям. В этом - очень многое о нас самих, о тайнах родов и кровей, нещадно и густо спутанных и перемешанных судьбой России. Только там, на поминках, мне понятна стала причина твоего молчания. И правда, есть такое, о чем невозможно говорить. Никому. Даже сыну. Есть характер и воля. И есть предел всяких человеческих сил.

Как грустно, отец, что мы так мало говорили, пока ты был жив. Как вообще страшно мало мы были рядом, и мне так больно теперь при взгляде на сына, твоего внука, с которым вы разминулись во времени, что вы не увидели друг друга. Мне осталось от тебя - памятью о тебе - слишком мало чего и слишком много. Как всякую жизнь, твою можно уместить в несколько фраз - или распахнуть, как огромную суровую кни­гу безмолвных человеческих страданий и мужества перед судьбой.

Там, на поминках, я узнал и о яблоне, посаженной тобой в родном дворе после войны.

Для меня твое детство - в непроницаемости прошлого. От него в руках лишь мутная маленькая фотография, где ты, лет трех, в каком-то смешном капоре - вот и все. Но я знаю, что в четырнадцать ты пошел работать на сахарный завод и с тех пор до последнего мгновения жизни, до того мига, когда разорвалось сердце, пребывал в труде. Повторяю - обо всем, что было твоей жизнью до меня и моей матери, я знаю со слов последних наших кровных, пришедших помянуть тебя. Никого не осталось теперь. А поминки были в три очереди, потому что некуда было сажать множество людей, всех, кто работал с тобой и пришел теперь проститься. Тебя любили люди, так было всюду, где бы ты ни работал, - наверно, все вокруг всегда ощущали твою открытую, отзывчивую доброту. Уверен, таким же неунывающим, будящим в других деятельный оптимизм, ты был и в юности. Оптимизм притягателен. К тебе тянулись. Ты всегда жил в окружении глаз, ждущих твоего решающего слова и действия. Таков был стержень характера - неброское, без самомнения и властолюбия человеческое лидерство. В середине тридцатых, когда до неба поднялся костер великого террора, ты был одним из видных винницких комсомольцев. Тогда, в страшную пору обнажения дел и душ каждого перед угрозой немедленного истребления, ты впервые показал, кем ты был. Потом жизнь много раз проверяла, испытывала тебя и искушала - ты не поддался на соблазны легкого выбора никогда.

А тогда - в тридцать пятом или тридцать шестом - по маленькой Виннице разнеслась весть: схватили («взяли в НКВД», как говорили тогда) двоих сыновей настоятеля местной церкви, православного священника Бондарчука, двоих украинских парнишек, твоих приятелей-сверстников, с которыми ты крепко дружил и вырос вместе. Они были погодки, чуть моложе тебя, двадцатилетнего. Ты знал их с детства - они были как младшие братья. Вся вина ребят была в том, что отец их был служителем Христа. И тогда ты, рабочий парень-еврей, комсомолец, сын набожного закройщика-сапожника, пошел в страшный дом, откуда мало кто вышел свободным и живым. Ты пошел в то кровавое учреждение и поручился за них - чем? Самим собой, своей жизнью, словом, совестью, комсомольским билетом?.. Что сказал ты им? Какие нашел слова? Или там вдруг, по случайности, затесался порядочный человек? Кто знает? Сегодня уже мало кто поймет вполне, что значил в те годы твой поступок. Но под твое честное слово их отпустили домой, и тогда в ваш еврейский двор пришел сам отец-настоятель, священник Бондарчук. Он пришел к тебе, двадцатилетнему иноверцу, в ваш бедный местечковый дом, и, когда ты вышел, священник упал перед тобой на колени, плакал и благода­рил. Он говорил, что ты спас его детей, спас его жизнь и что он навек в долгу перед тобой - не перед людьми, перед Богом, в которого ты не верил. Уходя, он сказал. «Ты спас моих мальчиков, Аркадий, так знай - придет час - я отплачу за все, что ты сделал для нас, и всю жизнь буду молиться за тебя в церкви в алтаре». Во дворе жила старая-старая тетя Хая, это она слышала слова священника и рассказала всем, вскоре ты был призван в армию, остался на «сверхсрочку», учился на пилота, стал военным летчиком и, когда наши войска вошли в Буковину и Бессарабию, вместе с полком оказался в Закарпатье, служил там, летал, щеголял в изумительной форме с кубарями и в фуражке с «птичкой», влюбился и женился на прелестной еврейской девушке, привез ее в отчий винницкий дом, там родился твой первый сын, мой брат,

В июне 41-го ты был где-то далеко от Винницы со своим полком, когда фашисты ворвались в город и началась бойня. Конечно, нашлись доброхоты, привели эсэсовцев, и ваш дом стал одним из первых в городе, где совершилась расправа: то были евреи, чей сын-коммунист был на фронте в армии военным летчиком... - здесь не могло быть вопросов... К тому же в Виннице предполагалась ставка Гитлера, в ней должна была быть стерильная чистота…

Их вывели всех, поставили и расстреляли прямо у стены собственного дома - твою юную жену с крохой-сыном, твою мать - мою бабушку, твоих теток... почти всю семью, одиннадцать человек, чудом спаслись лишь твой отец - мой дед да твоя девочка-сестра.

Ее избавление было почти чудесным: когда немцы уже шныряли по вашему двору и выгоняли из дома семью - убивать, во двор вбежал в облачении священник Бондарчук и буквально вырвал светловолосую Шурочку из кучки обреченных, уволок на улицу, привел к себе домой и, когда пришли с обыском в поповское обиталище, выдал девочку, непохожую на еврейку, за свою племянницу, приехавшую из деревни...

Ты летал на «пешке» - «Петлякове», был сбит над лесами Белоруссии, неведомым образом - наверно, лишь молитвами убитой матери и живого священника Бондарчука - остался жив один из всего экипажа, вышел к своим всего-то легкораненым... и не знал обо всем, случившемся дома, почти до конца войны, до того дня, когда наши освободили Винницу и Украину - тебе потом обо всем рассказала старая Хая: ее пощадили, и она видела все. Тогда-то, после войны, приехав к отцу, Шура, угнанная в Германию, еще не вернулась - ты посадил яблоню у своего дома, на том месте, где потерял почти всех, кого любил.

Господи, почему ты молчал все годы, почему не поделился, не рассказал?! Почему таил в себе всю жизнь, до конца?..

Впрочем, понимаю. И тоже - смолкаю перед бездной горя, доставшейся тебе... Прости... У нас сохранилась карточка - вы втроем, такие юные, с крохотным мальчиком - улыбаетесь чему-то: твоя первая семья. И как странно... не случись того, что случилось, - на этом свете не было бы меня. Так что эта жизнь моя дарована мне великой жертвой и куплена дорогой ценой. Самой дорогой на земле.

Через годы и годы (как знать, быть может, тоже молитвами священника Бондарчука?..) я, твой сын, стал православным христианином, и когда крестился - помнишь? - ты так страдал и горевал почему-то, видя на груди моей крест. Твое еврейское восставало в тебе, принявшем истинный крест страдания и всю жизнь прожившем в луче христианской молитвы православного отца... Потом ты смирился, принял... и умер мгновенной «царской» смертью, пройдя в сущности глубоко христианский путь. Знаю: мне никогда не достичь того, что дано было тебе, но я знаю и другое: сегодня, когда мы готовимся к Дню полувека Победы, а по земле нашей беспрепятственно ходят люди со свастикой, символом смерти твоей семьи, ни им, никому другому не отнять у меня ни моей Родины, где я, сын еврея по крови, на равных со всеми на родной земле, политой кровью сородичей, ни моей веры и Церкви, где я в родном Доме Небесного Отца.

Жива ли яблоня, которую ты посадил, отец? Сколько лет плодоносила она, сколько плодов подарила разным людям, - яблоня, выросшая на еврейской крови, впитавшейся в землю славян, - украинцам, русским, евреям, грузинам, полякам, осетинам, казахам, татарам... Никто не знал, от древа какого горя были те сладкие яблоки, но ели все и радовались. Потому что мы едины и равны перед Богом - он любит всех равно и перед ним нет различий крови. Он - единый для всех Сущий, и все мы одними словами молимся ему в душе: спаси и сохрани нас в этом мире, нас и наших детей. Аминь.

Апрель 1995

15

Новости партнеров

Loading...

Возврат к списку

По программе «Доступная среда» в тверском регионе адаптируют 33 объекта
Тверская область должна быть комфортной как для здоровых граждан, так и для тех, у кого есть физические ограничения. Очень важно адаптировать учреждения региона в максимально короткие сроки, привести их к российским и международным стандартам качества. 
21.02.201722:54
Больше фоторепортажей
 
Этот уникальный проект наша газета и областная универсальная научная библиотека имени А.М. Горького проводят при поддержке Правительства Тверской области. 
22.10.201604:07
Больше видео

Архив новостей
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 1 2 3 4 5
Новости муниципалитетов
Письмо в редакцию